Arthur Medvedev (grenzlos) wrote,
Arthur Medvedev
grenzlos

This journal has been placed in memorial status. New entries cannot be posted to it.

Category:

Юрий Соловьёв или о современной русской поэзии - I

Вчера получил бандероль с парой экз. книги стихов «Убежище» от своего давнего друга Юрия Соловьёва. С которым меня познакомил наш общий  друг и учитель Юрий Стефанов в первой половине 90-х. Первая встреча прошла «на лезвие ножа». Юра уже был знаком со Стефановым и явно воспринял меня не без доли своеобразной ревности. Но уже на следующий день он мне сам позвонил и «всё встало на свои места». Впрочем, наши отношения всегда напоминали некий странный танец либо на лезвии, либо на краю… Юра принадлежит к тем людям, которые обладают не просто талантом, но способностью преобразовывать пространство вокруг себя. Это качество я очень ценю. Ты никогда не можешь расслабиться в присутствии этого человека, ибо он постоянно поддерживает некий интеллектуально-тревожный градус, ниже которого, как он считает опускаться просто неприлично. Это, безусловно, иногда напрягает. Иногда очень сильно. Тем более, когда ты сильно устал, измотан, но ты вынужден ввязываться в навязанную тебе интеллектуальную игру-сражение.

Стефанов был совершенно другим. Мы могли с ним чуть ли не часами молчать и реально насыщаться этим молчанием. Последнее я считаю более совершенным и близким мне, но и интеллектуальный экстремизм Юры Соловьёва был по своему полезен, за что я ему весьма благодарен. После ухода в мир иной Стефанова, наши отношения с Соловьёвым как-то быстро трансформировались в предельно жёсткую эпистолярную полемику… Он вернулся после защиты диссертации к себе в Брянск. Произошло взаимоотталкивание его и Москвы. В итоге на какой-то период, я видимо стал для него воплощением этой самой Москвы и понятно, что не в самой лучшей ипостаси. Впрочем, и относительно перспектив русской провинции Юра никогда не питал особых иллюзий. Помню как «Литературная газета» заказала ему статью на тему духовного возрождения, которое «непременно придёт из провинции» и как он им накатал текст, с которым они не знали, что делать… Впрочем, с какими-то купюрами, но опубликовали.

Ещё Соловьёв долгое время был одним из постоянных авторов «Волшебной горы»: статьи-исследования о таинственном у графа А.К Толстого, мистико-символическое истолкование творчества забытого поэта Семёна Боброва («Введение в археологию варваров»), о Павле Муратове, Эгоне Шиле и пр. И конечно же, стихи Юрия Соловьёва были такой «тяжёлой артиллерией» ВГ. В самом лучшем смысле. Когда Стефанов нас знакомил, то он представил Юру как гениального поэта. Потом он мне это не раз повторял и сетовал на то, что его стихи очень тяжело найдут (если найдут) благодарного и понимающего читателя.

Проведя день в душных вагонах метрополитена я на какой-то момент почувствовал себя самым счастливым человеком в этой изнуряющей душегубке. Потому, что эта 100-страничная книга стала для меня реальным Убежищем. Со многими стихами я хорошо знаком, какие-то прочитал впервые. Всё, что я бы хотел сказать об этом авторе и его поэтическом творчестве удивительно точно сказал в великолепном предисловии «Возвращение Брана» Вадим Месяц. За что низкий ему поклон.

Позволю привести несколько обширных цитат из вводной статьи.

 

***

 

Возвращение Брана


Нынешний «мировой порядок» способствует оглуплению людей ещё больше, чем все предыдущие. Вернуться на литературные кухни не получится, но там мы были сплочённее и твёрже, ибо обретали чувство локтя. Можно радоваться, что с нашим поколением дело не так уж плохо, но о судьбе ноосферы (например, поэзии) поневоле задумываешься. «Если людям надо, они сохранят» – эта смиренная мантра Мандельштама помогла не одному поколению стихотворцев спокойно уйти в безвестность. Возможно, «во глубине сибирских руд» и сейчас сияют для самих себя чудесные самородки, готовые быть вот-вот погребёнными под бездушными волнами истории и, до нас не доходит самое интересное, живое, уникальное, то, что разглядеть современникам труднее всего, но всё в руках Господних. Как бы там ни было, но стихи Юрия Соловьёва в безвестность не канули, более того, поставленные сейчас рядом со стихами кумиров постсоветского периода, ставят под сомнение привычную литературную картину.

Создание литературной репутации – отдельная статья и профессия, но на фоне опыта Юрия Соловьёва значение игровых, иронических школ, ставших «визитной карточкой» 90-ых, отходит в тень, занимая всё более скромное место. Стихи его ещё не получили подобающего приёма в нашей культуре (возможно, она к этому не готова), хотя бы потому, что по своей природе, духовному заряду и мастерству исполнения они слишком отличны от общепринятых продуктов постмодерна. Факт их написания стал для меня одним из немногих духовных оправданий переломной эпохи. Думаю, их публикация с некоторого момента стала бы неизбежной. Туман рассеивается. Есть надежда, что в нём вот-вот проступят и новые дорожные знаки, послышатся голоса, способные хоть что-то объяснить, если, конечно, нам это ещё нужно.

 

«Уверенность в потусторонней славе

не свойственна участнику молчанья

и, может быть, порочна для того,

кто наблюдает эти формы жизни.

…Им укоризна питательнее.»

 

[]

 

Любой стоящий поэт создаёт собственную мифологию – это можно сказать и об Юрии Соловьёве – но с одним существенным замечанием. Он не фантазирует, не лепит отсебятины, игра смыслов и звуков интересует его постольку поскольку, беспочвенность чужда ему, даже враждебна. Главная интрига этой книги как раз в том и заключается, что за предложенными текстами стоит прочная мировоззренческая основа, книжное знание, которое, пройдя через душу поэта, перестаёт быть книжным и догматическим.

 

[]

 

Обращение к некоторой первозданной традиции (думаю можно определить позицию Юрия Соловьёва и так) во многом схожа с обращением к древности вообще. Именно в прошлом предчувствуются тени более совершенных цивилизаций, определены законы духовности и сокровенного знания. Мне трудно представить себе честного перед самим собой художника, знакомого с культурой древнего мира, и стоящего на позициях прогресса. Продолжающееся из века в век оскудение духа, утрата преемственности поколений, связи с природой, переход философии и литературы на популярный уровень, всё, что принято называть кризисом современного общества, несмотря на кажущуюся объективность процессов, вовсе не означает того, что мы должны принимать их как должное. Поэзия Юрия Соловьёва тому подтверждение. Бунт, крик, неистовство обличений нерационально. Нужна ежедневная подвижническая работа, смирение, терпимость, способность называть вещи своими именами, поиск самых простых слов и формулировок, поскольку только они способны быть восприняты читателем, отвыкшим от многозначительности и глубины. На мой взгляд, вольно или невольно, автор с этой задачей справляется. В практическом применении это – вопрос стиля.

 

«Такая памятка дана,

изданье, древнего древней,

его держаться, как корней –

беречься. Дальше мгла одна,

и люди следуют за ней.»

 

Стихи Соловьёва лаконичны, сухи, лишены образной красочности, уводящей от сути дела. Каждое слово, каждая строка призваны работать. Проходных моментов «взахлёб» в этом тексте не существует, – поскольку не позволяет графика письма. И пунктуацией автор пользуется по назначению – он не разглядывает слова, любуясь множественностью смыслов их соединений, ему нужно быть понятым – такое простое, но почему-то редкое теперь качество. Все экспериментируют, не ставя себе целью достижения результата – и это стиль творчества и жизни, а Соловьёв берёт готовые формы и как бы стеснительно выставляет их напоказ. Книга написана в несколько заходов (о чём свидетельствуют даты написания стихотворений), но плодотворность этих вдохновений не выявляет ни поспешности, ни обаятельно небрежности, которые всегда простительны в подобных случаях. Наоборот афористичность некоторых стихов говорит о серьёзной работе над словом: удивительно, что ему удалось записать эти откровения настолько быстро и точно. Обращения к фольклору и сказке приводят к канонической, единственно возможной форме, как оно и должно быть, например, в народной песне. «Я вчера с петухом сошлась, а под утро змеем снеслась, и по мне что князь, что язь, что под мышкой серная мазь».

Замечательные ритмические переходы в пределах одного стихотворения, приём используется многими сейчас, но у Соловьёва это получается с той правильной резкостью, уловив которую хочется согласно кивнуть. Основной корпус стихотворений написан в нейтральной, немного мрачноватой интонации, избегающей пафоса и какого-либо надрыва. На этом фоне с небывалой пронзительностью смотрятся редкие «автобиографические сюжеты» по-хорошему «трогательные», благодаря тщательно подобранным деталям, реальным и выдуманным. Таково стихотворение «Памяти Багиры», посвящённое девушке, покончившей жизнь самоубийством и схожей в своей беспомощности с плюшевой игрушкой в руках автора: оно не принижено до житейского уровня, а сохраняет метафизическое напряжение, словно речь идёт о «разумных светилах» или «человеческих числах». Таинственность колдовского действия и очарование странного детства особенно хороши в «Куколках»:

 

«Когда стемнеет и забудутся имена,

женский голос запоёт куколкам о подземных путях.

Голос сложит свои волокна на манер соломенного столбика,

выкормит куколок, и оденет их. И почти оживит

снопики и метёлки, загодя вязанные –

к временам, когда перестанут выкапывать корешки

и отливать фигурки,

потому что свечной воск сильнее воска болванчиков,

и подобия осели прахом в душе».

 

Верлибры (ими написана примерно половина книги) – жанр более сложный и говорящий о сочинителе гораздо больше, чем метрический стих. Так вот. У Соловьёва он предельно функционален, а в лучших случаях строится на уровне сообщения (вести). Пресловутые прозаизмы и дневниковость обошли автора стороной: он передаёт именно то, что сказать необходимо, ни больше – ни меньше. Здесь главную роль играет не импровизация, не узорчатость, не искусное чередование слов и пауз, и даже не звучность высказывания или «обмирщение речи», – автор просто вербализует свою мысль, которая вряд ли могла быть выражена иным способом, чем посредством поэзии.

 

«Но именно их, потому что

дома их пусты,

но именно их, потому что

их слух до сих пор безразличен и чист,

но именно их позовут

и спасут, и покажут им.

Только б они захотели.»

 

Факт существования поэта неумолимо предполагает наличие тяжбы с самим мирозданием (не путать с тяжбой с жизнью), вопрос лишь в том, насколько высоко поднята планка в этом споре. Свободолюбцы и политические диссиденты отдыхают – «открывший эту книгу, посчитал бунт ангелов единственным событьем» – испытать противоречие материи и духа на своей шкуре куда серьёзнее. Соль же утомительно наследие первородного греха и страшного суда (его автор именует утешительным). Однако, несмотря на приметы времени, он старается не стращать читателя почём зря, сводя проблему к ёмкой образной формуле:

 

«Что может быть радостнее такого заката

и карающей длани над утомившей толпой?

И почему бы миру теперь не стать долиной Иосафата?»

 

Книга состоит из четырёх частей, ясных, прозрачных, композиционно оправданных. «Реликвии», «Медное море», Город без памяти» и «Оракулы» - самостоятельные величины, составляющие единое целое.

 

[…]

 

«Слова и времена – вот приговор,

всё остальное только варианты

осуществленья приговора.»

 

«Глубина моей памяти невелика,

словно год неполный я помню

семь последних лет, а раньше будто и не жил.»

 

«Так случилось, что я позабыл много больше,

чем было написано на роду.»

 

«Я проживаю времена несмело,

почти не побывав во временах.»

 

Древность, «замковая гора», «цитадель», «замшелое и сводчатое лоно Великой Матери» становятся единственным убежищем, где ещё можно сохранить связь времён. «Ибо ты был убежищем бедного, убежищем нищего в тесное для него время, защитою от бури, тенью от зноя; ибо гневное дыхание тиранов было подобно буре против стены».

 

«Наползает на нас материк из нетающих плит,

обращает нас в древность и студит в нас гордость и норов».

 

Враждебность людей к вещам, обладающим неопознанной глубиной, к любому древнему опыту, мистической практике или строгой философии – поразительна и на первый взгляд необъяснима. Обычно от такого творчества стыдливо отмахиваются, стараются его не замечать. Именно поэтому «моя пузырится шкура на кострище Царя Петра». Испытание невниманием – более изощрённая практика. Так происходило с «Цитаделью» Экзюпери, традиционализмом Генона…

 

[…]

 

С бытовой точки зрения это можно объяснить инстинктивным нежеланием людей усложнять себе жизнь лишним знанием, утраченной способностью к вдумчивому чтению, привычкой пользоваться готовыми ответами. С другой стороны, очевидна заинтересованность «профессионалов» – на определённом фоне их творчество обесценивается и сходит на нет. Но гораздо более правдоподобным мне кажется то, что сакральное знание подтачивает основы нынешнего уклада, принципиально поверхностного и существующего лишь благодаря отвлечению масс от интеллектуальной и духовной деятельности. Колосс на глиняных ногах чувствует опасность преемственности культур, допуская на рынок урезанную или упрощённую информацию, которая и без того тонет в общем якобы неконтролируемом потоке. Поэзия Юрия Соловьёва на некоторое время оказалась задвинутой на второй план из-за того, что показалась кому-то тёмной и дискомфортной. Она действительно выходит за рамки чистой лирики, опустившейся до фиксации нюансов частного существования, и даже за рамки – светской поэзии. По своей природе она несёт в себе некоторую сверхзадачу (даже идеологию, что для нашей расшатанной литературы факт небывалый). Идеологию, способную отсеивать и объединять.

«Возвращение Брана» – один из ключевых текстов этой книги – основан на кельтской легенде о путешественнике Бране, оказавшемся на райских островах, уставшем от бесконечного блаженства и пожелавшем хоть одним глазком увидеть родину. Если он ступит на родную землю – рассыплется в прах. Так оно, увы и случилось.

 

«Я на родине был всего-то досужей басней,

рассказом, сказкой, участью, что прекрасней

любой другой – и любой же другой злосчастней.

 

Я рассыпался в прах, чтобы череп мой бедный служил

Землякам талисманом, обителью тайных сил…

 

Но теперь слова не слышны, берега во мгле,

И только невнятный  шёпот ползёт по земле,

Да в любые края вольно полететь золе…»

Subscribe

  • (no subject)

    Реутин М.Ю. Майстер Экхарт — Григорий Палама. К сопоставлению немецкой мистики и византийского исихазма 27 июля 2009 г.…

  • Рекомендую

    Стараниями Дионисия Поспелова вышла новая книга. Относительно приобретения книги: amartol@mail.ru *** Academia Rei…

  • Рекомендую

    Между тем Алексей Комогорцев [Unknown LJ tag] выкладывает свои статьи опубликованные в ВГ. О ГЕРМЕТИЧЕСКОМ ТОЛКОВАНИИ ВОЛШЕБНОЙ СКАЗКИ: ВСТУПЛЕНИЕ…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment