March 26th, 2009

эмблемата

(no subject)

Из ДРАПОВЫХ НИД друга и учителя Юрия Стефанова (1939-2001),на тему мирового финансового кризиса. Издано в посмертном томе прозы «Крыльцо ангелов» (2003 г.) – специальном 10-м выпуске «Контекста-9» (гл.редакторы Алексей Ярцев и Евгения Ряковская).

ФАЛЬШИВОМОНЕТЧИК И БЛУДНИЦА,

ИЛИ «САМОРАСПАД» РУБЛЯ

 

Почти в самом конце первой части «Божественной комедии» Данте описывает своего рода «преисподнюю в преисподней», которая в его поэме называется «Злыми щелями». В десятой, самой последней из этих «щелей» томятся фальшивомонетчики и лжеалхимики: им уготовано возмездие, не сравнимое с тем, которое тяготеет, например, над убийцами, содомитами и лихоимцами, не говоря уже о нарушителях супружеской верности. Сходный удел назначен в «Злых щелях» только поддельщикам слов, то есть лжецам-клятвопреступникам; иначе говоря, поэт уравнивает объекты их посягательств: золотую монету и Того, о Котором сказано: «Бог бе Слово» (Ин., I, 1). Уравнение и в самом деле рискованное: ведь мы привыкли именовать деньги «презренным металлом», а то и – с нелегкой руки Максима Горького – «желтым дьяволом».

Но всегда ли это было так? Нумизматика и экзегетика подтверждают, что изначально к деньгам прилагался совсем другой эпитет: в книге Исход (30, 13) главная монетная единица Израиля называется «сиклем священным». На аверсе серебряного сикля эпохи Симона Маккавея (143 г. до Р.Х.) отчеканено изображение священной чаши, на реверсе выбиты слова «Святой Иерусаоим». Кстати сказать, и на теперешних израильских монетах (шекель – тот же сикль, разве что не серебряный, а медный) изображаются священные предметы – храмовый седмисвещник и арфа царя – псалмопевца Давида.

И так, разумеется, обстояло дело не в одном только Израиле. На афинских монетах чеканилась сова, символ богини Афины, покровительницы этого города, на элейско-олимпийских – голова Зевса, на сиракузских тетрадрахмах – лик Артемиды. Косвенным образом знаменитый евангельский «динарий кесаря» совмещает в себе имперское и божественное значение: «кесарю кесарево, а Божие Богу». Особенно красноречивы в этом смысле монеты старого Китая: круглые по форме, с квадратным отверстием посередине, рядом с которым можно прочесть имя того или иного владыки «Поднебесной империи». В целом такая монета служила не только мерилом чисто денежной ценности, но и символом «Великой Триады»: – круг – это Небо, квадрат – Земля, надпись же напоминает о Вселенском Человеке, то есть императоре, осуществляющем связь между этими двумя космическими понятиями. Словом, образ мироздания в миниатюре.

Св. Климент Александрийский пишет в своих «Строматах», что подлинная и фальшивая монеты сопоставимы со словами и действиями, сообразными со Святым Духом и верой или направленными против них. Из всего этого нетрудно заключить, что посягательство на пробу монеты в известном смысле равнозначно хуле на Духа Святого: «Всякий грех и хула простятся человекам, а хула на Духа не простится» (Мф., 12, 31).

Возвращаясь к одному из эпизодов «Божественной комедии», можно теперь уразуметь, по какой причине поэт засунул лжецов и фальшивомонетчиков чуть ли не на самое дно адской воронки: ниже несут муку только мятежные гиганты – Немврод, Бриарей и прочие богоборцы, а еще глубже – в ледяной Джудекке, названной так по имени Иуды, – казнятся изменники и предатели во главе с Люцифером. Но вот что с первого взгляда непонятно: почему среди фальшивомонетчиков не упомянут король Филипп IV Красивый – ведь в других местах поэмы он назван «французским злодеем», «поддельщиком металла» и «новым Пилатом», который «в храм вторгает хищные ветрила». Речь здесь идет не о храме как таковом, а об ордене тамплиеров-храмовников, чья главная резиденция находилась на месте разрушенного Иерусалимского Храма. Дело в том, что, стремясь поправить свое финансовое положение, Филипп IV осуществлял порчу монеты, последовательно и широко, то есть являлся фальшивомонетчиком в масштабе всей Франции, а, может быть, и всей Европы. Ему и в подметки не годится какой-нибудь «Капоккьо, тот, что в мире суеты алхимией подделывал металлы»! Вот почему Данте приравнивает этого короля к только что упомянутым узникам «Колодца гигантов», изображая его в XXXII песне «Чистилища» в виде исполина, которому поручен присмотр за восседающей на апокалиптическом драконе «наглой блудницей», – в ней иные из комментаторов видят погрязшую в грехах папскую курию…

Рене Генон в нескольких своих работах касается этой триединой темы: тамплиерство – подделка монеты, ее «вырождение» – и неприглядная роль Филиппа IV в уничтожении этой таинственной организации и в выпуске «порченой» монеты, равнозначном, как мы видели, тягчайшему из грехов – хуле на Духа Святого. Тамплиеры, помимо прочего, присматривали за соблюдением положенной валютной пробы и были, можно сказать, «костью в горле» венценосного фальшивомонетчика (напомню, что заурядным мастакам по этой части, пойманным с поличным, заливали в глотку расплавленный свинец). Королю удалось расправиться с неугодной ему традиционной организацией, «цветом рыцарства», защищавшего Святую Землю и поддерживавшего во всей Западной Европе основы сакральной власти и сакральной роли денег. «Обмирщение» всего сущего, подчеркивает Генон, не могло не последовать за «обмирщением» монетарной системы.

То и другое происходит в сегодняшней России прямо у нас на глазах, даром, что теперешний, донельзя обесцененный рубль как бы в насмешку украшен изображением двуглавого орла, символом нераздельной слиянности божественного и человеческого, напоминанием о былом сосуществовании мирской власти и духовного владычества. Генон пишет о грядущем «исчезновении денег», ставших ненужными в их «материальном» назначении. Для нас это пророчество – свершившийся факт: рубль приказал долго жить, священный двуглавый орел растерзан заокеанским белоголовым орланом, две вертикальных палочки с загогулиной сбили остатки спеси с некогда гордой птицы и придушили ее в самом прямом смысле слова.

Впрочем, американский орлан тоже доживает свои последние дни: по всему свету деньги сменяются электронными карточками, «новым поколением» фальшивых банкнот, вполне отвечающим липовой сути нового людского поколения. В прежнее время по поводу всех этих фантастических факторов можно было бы сказать: «Nec plus ultra», «дальше некуда», но теперь, в эпоху всеобщего «беспредела» даже это крылатое латинское выражение утратило всякий смысл. Вдумаемся в горькую реплику Генона из его статьи «О двух Иоаннах»: «На старинных испанских монетах можно видеть изображение Геркулесовых столпов, соединенных между собой перевязью, на которой начертан девиз «Nec plus ultra». И вот любопытный факт, мало кому известный и приводимый нами в качестве курьеза: именно от этого изображения происходит знак доллара. Однако в последнем случае максимум значения был придан перевязи, которая первоначально была лишь малозначительной деталью, а впоследствии превратилась в букву, чью форму она имела только приблизительно, тогда как две колонны, составляющие основной элемент, оказались сведенными к двум маленьким вертикальным палочкам. (…) Подробность, не лишенная некоторой иронии, потому что именно «открытие» Америки в действительности упразднило географическое значение девиза «Nec plus ultra».

И в заключении – еще три строки из «Божественной комедии»:


       Там узрят, как над Сеной жизнь скудна

С тех пор, как стал поддельщиком металла

Тот, кто умрет от шкуры кабана.


     Здесь содержится пророчество о кончине короля Филиппа, которого Жак де Моле, гроссмейстер тамплиерского ордена, восходя на костер, призвал в том же году предстать вместе с ним на Божий суд. Так оно и случилось: король-фальшивомонетчик в скором времени погиб, запоротый вепрем, а какая участь ждала его в посмертии – мы уже знаем, чего нельзя сказать о загробной доле теперешних «поддельщиков металла». Может, они загремят в адский морозильник, в ту самую ледяную Джадекку? Но то, что теперь «жизнь скудна» не только над Сеной, но и над Москва-рекой, очевидно для всех, не исключая духовных слепцов.


эмблемата

(no subject)

Ещё из ДРАПОВЫХ НИД Юрия Стефанова - эссе на тему стихотворения Владимира Набокова "Лилит".

ЛИЛИТ – ЛОЛИТА

попытка истолкования

Клод Сеньоль охотно фаршировал свои фольклорные сборники лакомыми кусками из собственных романов. Мой тезка Борхес на все лады пересказывал четыре своих излюбленных истории: об укрепленном городе, о возвращении, о поиске и о самоубийстве Бога. Сальвадор Дали чуть ли не к каждому полотну пришпиливал вчетверо сложенную и затем расправленную бумажку с автографом (или названием картины?). Отчего бы и мне не последовать их примеру, не перелицевать здесь «попытку истолкования», предпринятую когда-то в журнале «Комментарии»? Заплату лишним стежком не испортишь.

…При первом чтении набоковской «Лилит» меня поразило одно слово – «незабытая»:

И яростным ударом чресел

Я в незабытую проник.

Почему «незабытая» – разве «лирический герой» стихотворения был с нею знаком раньше? Ведь они, вроде бы, впервые встретились только после его смерти.

И стал я понемногу вчитываться в эту небольшую вещь, прояснять ее для себя. За границей, наверное, немало о ней понаписано и параллелей проведено, а у нас мне не доводилось читать ничего путного, разве что поэт Вознесенский высказывал оригинальную мыслишку, что-де Лилит – это прообраз Лолиты, или что-то в этом духе. Так ведь сам автор в примечании к стихотворению говорит, что «догадливый читатель воздержится от поисков в этой абстрактной фантазии какой-либо связи с моей позднейшей прозой».

И все же так и тянет порассуждать на тему, которую он объявил запретной и бесплодной: его запрет похож на обращенные к Адаму слова Господа в земном раю: «А от древа познания добра и зла, не ешь от него…» В общем, поделюсь-ка с другими «догадливыми читателями» парой-тройкой своих доморощенных соображений и скороспелых выводов.

Ну, во-первых, понятно, что «исток» стихотворения, «исток» в буквальном почти смысле – это банальнейшая ночная поллюция; в Ветхом Завете. Кстати сказать, мужчина, с которым случилась эта оказия, считался «нечистым» и должен был «выйти вон из стана и не входить в стан» (Второзаконие, 23, 10). Позднейшие каббалисты много рассуждали об оккультных причинах этой нечистоты, я вернусь к ним чуть ниже. Второй «исток», куда более важный, трагический – это гибель В.Д. Набокова, отца поэта, с которым он себя в стихотворении явным образом отождествляет, примеривая на собственную жизнь его смерть. И, наконец, третий исток, уже безо всяких кавычек, – это трактат великого каббалиста Ицхака Лурии «Круговращение душ». Там, в гл. XXX, говорится, что когда Адам «вкусил от древа познания, и добро смешалось со злом, и слюна Змея разлилась по миру, он начал грешить, испуская свое семя впустую. А из семени, пролитого впустую, Лилит и Нешама творят тела демонов, духов и лемуров». И еще там сказано, что «Лилит совокупилась с Адамом в ту пору, когда он еще не получил душу живую».

Когда мне вспомнилось это место из «Круговращения душ», я понял, почему набоковская Лилит – «незабытая». Лирический герой…да нет, сам Набоков сперва отождествил себя с мертвым отцом, а вслед затем, мысленно двигаясь вглубь времен, – с праотцем, то есть с Адамом. Недаром в этой «абстрактной фантазии» отмечено, что взор Лилит испепелил на нем (Набокове) одежды и он стал наг, как и подобает Адаму, чьей первой женой была эта демоница. Наг – и безрассуден («он еще не получил душу живую»). Наг – и одинок, как только может быть одинок мертвец, очутившийся в двусмысленном, зыбком, неведомом пространстве, то ли в раю, то ли в раю, в той области, которую «Тибетская книга мертвых» называется Бардо – духовным перешейком между смертью и новым рождением. И нет рядом ни Вергилия, ни Беатриче. Немудрено поэтому, что соитие с первой попавшейся девчонкой представляется ему чем-то вроде спасения. «Впусти, впусти же, иначе я с ума сойду…» И он с нею соединяется – пытается соединиться.

С кем? Кто эта «девочка нагая с речною лилией в кудрях»? Здесь опять не минуешь перечислений. Во-первых, она – русалка, то есть утопленница, то есть мертвица. Не случайно автор в самом начале «фантазии» делает явную отсылку к пушкинской Русалке («дочка мельника меньшая»), а, может быть, и к русалкам Гоголя с их обольстительными прелестями («и обольстителен, и весел был запрокинувшийся лик…»). И еще невольно приходят на ум розановские «бородатые Венеры» («с бородкой мокрой между ног»). И – уж коли речь идет о каббалистическом прочтении «Лилит» и «Лолиты» – то место из книги «Зохар» (111, 19-а), где приводится заклинание против Лилит, произносимое во время таинства супружеской любви: «Стой, стой, не выходи и не входи! Ничего от тебя и ничего в тебе! Прочь, прочь, море шумит, пучина призывает!» Из слов этого заклинания явствует, что демоница Лилит – врагиня деторождения, способная убить ребенка в момент зачатия, и что истинное ее обиталище – морская бездна, олицетворение довременного хаоса, мира до сотворения. Водная стихия в ее негативном, разрушительном аспекте – это и «слюна Змея, растекшаяся по миру», и «семя, пролитое впустую»: околоплодные воды, в которых оплотневают «тела демонов, духов и лемуров», но не людей. «Мерзко блеющие дети глядят на булаву мою», – говорится в набоковской «Лилит». И строчкой ниже: «…и козлоногий, рыжий народ все множился». Это «умножение» козлоногих свершается, по мнению испанского каббалиста Абрахама Саббы, во время погребения человека, повинного в том же грехе, что и праотец Адам: «Ибо все духи, чье тело образовано из капель его семени, считают покойного своим родителем. За это он и расплачивается в день похорон: когда его несут к могиле, они вьются вокруг как пчелы и жужжат: «Ты наш отец».

Загробная «фауна» стихотворения – фавны, Пан, козлоногие. Демоническая живность – нежить «Лолиты» куда разнообразнее. Прежде всего, сама героиня романа – «нимфетка», существо, подобное куколке, личинке насекомого, которому не дано стать бабочкой-психеей, воплощением души. И множество ее подобий и отражений, которые «обнаруживают истинную сущность – сущность не человеческую, а нимфическую», то есть демонскую. Герой романа, Гумберт Гумберт, признается: «задним числом я был фавненком». Фавненком, говорящим о себе: «Тусклейший из моих к поллюции ведущих снов был в тысячу раз красочнее прелюбодеяний, которые мужественнейший гений или талантливейший импотент могли бы вообразить». А кроме того: ундины, дриады, ламантины-сирены, эльфы, «русалочки в водах Стикса». Показателен в этом смысле тот эпизод «Лолиты», где за любовными (и бесплодными!) играми героев следят их двойники, «фавненок и нимфетка»: им не терпится по-настоящему «оплотнеть», довоплотиться, дождавшись гибели любовников.

Все эти существа, порожденные творческим воображением Набокова, служат предметом вожделения Гумберта Гумберта: он словно бы пытается воплотить, «оплотнить» принципы графа де Габалиса из одноименного сочинения Монфокона де Виллара. Согласно этим принципам, стихийные духи, «заключив союз с человеком, становятся причастниками бессмертия. Какая-нибудь нимфа или сильфида обретает бессмертие и способность к достижению вечного блаженства – а к нему стремимся и мы сами – если ей посчастливится выйти замуж за Мудреца». «Духи и лемуры» каббалистических трактатов считали залогом бессмертия человеческое семя, «пролитое впустую». «Нимфы и сильфиды» Монфокона видят этот залог в плотском союзе с «Мудрецами». Разница, в общем, невелика. Набоков подытоживает обе эти возможности в последних строках своего романа, сублимируя их, говоря о «спасении в искусстве»: «И это единственное бессмертие, которое мы можем с тобой разделить, моя Лолита».

Но вернемся к Лилит из одноименного стихотворения. Она – не только воплощение апсу, водного первоначала древних вавилонян, но и персонификация огня, пылающего в преисподней: он не светит и не греет, а испепеляет. И – что немаловажно – в ее царстве сквозит третий космический элемент – воздух, но воздух горячий, струящийся из адского пекла: «Я умер. Яворы и ставни горячий теребил Эол…» Словом, налицо три стихии (вода, огонь, воздух), не хватает лишь земли. Но «догадливого читателя» не поставит в тупик это зияние: согласно трактату «Берешит раббба (24, 2), Лилит была сотворена не из ребра Адама, как Ева, а из того же «праха земного», что и сам праотец человеческий.

Лилит Набокова – и ее каббалистический прообраз (дмут) – плоть мира во всех четырех ее разновидностях. Но не только плоть. Она еще и душа всего Космоса и каждого отдельно взятого человека. Здесь нет противоречия с тем, что говорилось выше о бабочке-психее, воплощении души. Лолите-Лилит и впрямь не суждена светлая метаморфоза «куколки-Психеи» из романа Апулея «Золотой осел»: она живет и умирает в обличье «нимфы», «личинки». Но греческое слово «нимфа», согласно одному из толкований, обозначает не только «деву», но и «исток», телесный и духовный исток всего сущего. Так Набоков и называет Лилит-Лолиту в первых же строках романа: «душа моя». Душа трехчастная, соответствующая трем уровням мироздания.

Первая из трех частей у каббалистов называется Нефеш: это низший элемент человеческой души, животная сила. Она внедряется в тело в момент рождения и служит исключительно плотской жизнеспособности человека, а после его смерти некоторое время остается в могиле. Набоков определяет ее как «огонь моих чресел». Вторая грань души – Руах – пробуждается в человеке в ту пору, когда он начинает ощущать свою животную сущность и пытается преодолеть ее, иными словами – осознает собственную греховность. У Набокова это – «грех мой». Ее область инобытия – Эдем, земной рай («безнадежные скитания в городских парках Европы», «возможность любовных игр под открытым небом»). И, наконец, третья модификация души – Нешама, та самая, что вместе с Лилит-Лолитой творит «тела духов, демонов и лемуров»: это способность мистического восприятия Божества, возможность соучастия во вселенском творении, дар, который можно обратить как во зло, так и во благо. В «Лолите» это – «свет моей жизни». После смерти Нешама возвращается в породивший ее сефирот Бина, то есть разум.

Но каббалистическая символика образа Лилит-Лолиты этим не исчерпывается. Лилит – это змея (или сам Змей-искуситель), и в змею (Змея) она превращает на миг мертвого своего избранника: «Змея в змее, сосуд в сосуде…» Об этом с полным знанием дела рассуждает другая ипостать Лилит, выведенная в романе Дион Форчун «Лунная магия»: «Одни говорят, что она была падшим ангелом, другие – что это был дух земли, не наделенный душой. Психологи, кажется, утверждают, что это был архетип женщины, порожденный коллективным мужским подсознанием. Зато каббалисты так не считали. Они утверждали, что именно она научила Адама мудрости. Но даже после того, как господь, которому она не понравилась, заменил ее другой женщиной, Адам не смог ее забыть. Кое-кто считает, что именно она, а не Змей, виновна в грехопадении». Эта древняя традиция, кстати говоря, дожила до эпохи Возрождения: на одной из фресок Сикстинской капеллы Микельанджело изобразил Змея-искусителя с женским лицом. В романскую и готическу эпохи такого рода изображения встречались повсеместно.

Лилит виновна в грехопадении, это кажется почти бесспорным. Но грехопадение – неизбежное звено в процессе творения, а посему можно предположить, что Лилит участвовала и в нем. Недаром Елена Блаватская пишет о той довременной тьме, когда «огненный Змей выдыхал огонь и свет на предвечный Воды». Набоков уподобляет змеиную чету – Лилит и Адама – паре сосудов, скользящих один в другом. А Ицхак Лурия учил, что в мистических сосудах (келим) осаждается божественная сущность, оставшаяся после творения в предвечном пространстве. Соитие Лилит с мертвым героем Набокова, то есть Адамом, можно, таким образом, рассматривать как попытку – пусть безуспешную – продолжить мистерию Книги Бытия, разыграть ее заново в декорациях преисподней («греческий диван мохнатый», «в вольной росписи стена» и т.п.). В «Лолите» этот нижний мир представлен как «обширное и претенциозное помещение с жеманными фресками по стенам, изображающими охотников, зачарованных в разнообразных положениях среди множества неинтересных животных, дриад и деревьев». Как и в стихотворении «Лилит», автор живописует нам рай, диковинным образом оказавшийся на месте ада. Ни он сам, ни его герои не строят иллюзий относительно жутковатой сути этого инопространственного сальто-мортале: «ничего, кроме терзания и ужаса, не принесет ожидаемое блаженство». Причудившийся рай – всего лишь «безвоздушное пространство, присущее снам и в которых вращается поврежденный разум». Недаром рай седьмой строки «Лилит» оборачивается адом в последней строке этого маленького стихотвореного шедевра, в котором упрятана чуть ли не вся вселенная.

Пролог к «Лолите» так же трагичен, как и сама эта «Исповедь Светлокожего Вдовца».

Мне остается сказать лишь несколько слов относительно предполагаемой или реальной возможности знакомства Набокова хотя бы с кое-какими из упомянутых здесь «источников». Я полагаю, что, при всей своей чудовищной эрудированности, автор «Лилит» и «Лолиты» знал их в лучшем случае понаслышке, из вторых-третьих уст. Будь иначе, в стихотворении и в романе прозвучали бы в виде намеков, каламбуров и словесных шарад те или иные формулы или образы Ицхака Лурии, Дион Форчун, Монфокона де Виллара. Но гениальный русско-американский писатель не нуждался в предшественниках и заимствованиях. Он, как всякий гений, черпал непосредственно из глубочайшего источника скрытых жизненных сил человеческой души, оплодотворяющих творчество. Этот источник, как я уже вскользь заметил выше, называется в еврейской мистике миром прообразов (дмут). «В этой концепции, – пишет величайший каббалист современности Гершом Шолем, – обнаруживаются не только элементы платоновской теории идей, но и элементы теории астральной взаимосвязи высших и низших плоскостей и астрологической доктрины, утверждающей, что всякая вещь имеет свою «звезду». Судьба каждого существа заключается в его прообразе, и каждое изменение в его состоянии имеет свой прообраз. Не только ангелы и демоны черпают свое предвидение человеческой судьбы из этих прообразов; пророк также способен увидеть их и таким образом узнать будущее.

Создатель «Лолиты» был одним из таких пророков.