Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

эмблемата

Сибрук - I

 Тем кто собирается в ближайшее (или более отдалённые) времена посетить иракский Курдистан особо рекомендуется. Мне уже приходилось цитировать Сибрука. Но другую его книгу – «Таинственный остров», посвящённую Гаити, вудуизму и пр. Здесь же речь идёт о башнях сатаны. На эту работу ссылался столь серьёзный автор как Рене Генон, на эту тему и опубликованная в ВГ статья Али Тургиева.

William B. Seabrook “Adventures in Arabia. Among the Bedouins, Druses, Whirling dervishes and Yezidee Devil-Worshippers”, London, 1928 (шифр в библиотеке ИНИОН DS 207 2k).

 

Уильям Сибрук

 

«Приключения в Аравии. Среди бедуинов, друзов, вращающихся дервишей и езидов дьяволопоклонников»

 

Лондон, 1928

 

Глава 14

На горе дьяволопоклонников

 

Но я повторяю тебе, Эфендим, что сам видел это.

Рассказчиком был Наджар Тирек Бей – турецкий путешественник, в прошлом офицер кавалерии, – который был моим верным другом в Стамбуле, и встретив его снова в Алеппо, я был вне себя от радости.

Мы пили кофе в его маленьком саду после игры в биллиард. Он рассказывал мне вещи, которые, услышав от кого-либо другого, я бы отверг как фантазию.

Мы обсуждали езидов – таинственную секту, разбросанную по Востоку, которая наиболее сильна в северной Аравии[1]. Эту секту боятся и ненавидят как мусульмане, так и христиане, потому что они поклоняются Сатане.



[1] Имеются в виду северные (курдские) районы нынешнего Ирака. Прим. С.А.


Он рассказал мне, как три года назад он посетил священную крепость езидов в горах к северу от Багдада, на курдской границе близ Мосула – странный храм, построенный на каменных террасах, вытесанных из отвесных скал в горах. Ему не разрешили туда войти, но в храме, как он предполагал, находились большое медное изображение павлина и вход в подземные пещеры, где все еще проводились кровавые церемонии поклонения дьяволу. Он рассказал, как видел одну из семи удивительных башен или «Домов Могущества» – высокую белую конусообразную структуру с яркими лучами, сверкающими из ее остроконечной вершины, венчающей сооружение. Здесь я прервал его, поскольку уже не раз раньше слышал об этих семи башнях и считал их абсолютным вымыслом, наподобие китайского подземного царства или пещер Синдбада. Рассказы, услышанные мною прежде, которые широко распространены на Востоке, можно свести к следующему:

 

 

Collapse )
эмблемата

За Фаланстер!

Ввиду очередных обысков и изъятий в лучшем российском книжном магазине Фаланстер поддерживаю акцию некоторых друзей:
 
Вперёд, в "Фаланстер"! 
Карта проезда к магазину Фаланстер

Малый Гнездниковский переулок, д. 12/27, стр. 2-3. м."Тверская", "Пушкинская", выход к магазину "Армения". Второй переулок направо после бульварного кольца, если идти по Тверской в сторону Кремля. Ориентир — ресторан "Место встречи". Дом 12/27 — второй дом слева, если считать от Тверской. Железная дверь в арке, второй этаж. 
Обмен книг на деньги ежедневно с 11 до 20 часов, без перерывов и выходных

Тел. (495)7495721

www.falanster.su, falanster@mail.ru

эмблемата

Традиционалистам/консерваторам на заметку:-)

 

Журнал о здоровой и ВКУСНОЙ пище

http://community.livejournal.com/zdorovoe_vkusno/

Обзоры и руководства

 

В журнале приветствуются рецепты здоровых и вкусных блюд, а также информация о различных продуктах.
Практически каждый из рецептов должен подразумевать то, что приготовленное блюдо можно дать и ребёнку.

К публикации не допускаются рецепты, содержащие в рецептуре:

- фабричный майонез;
- рафинированный сахар;
- дрожжи;
- рафинированное масло;
- маргарин;
- рафинированную муку;
- искусственные сахарозаменители;
- фабричные колбасные изделия;
- искусственные красители;
- искусственные ароматизаторы.

Также к публикации не допускаются статьи в защиту ГМО.

Как выбрать продукты без ГМО

эмблемата

Иванов А. Географ глобус пропил

То, что Алексей Иванов действительно один из (хотя, честно говоря, список продолжить не могу) лучших отечественных писателей понял, прочитав не те романы, которые с полным на то основанием считаются наиболее сильными и зрелыми, а тот роман, который был написан им уже в далёком 1995 г. Который легко окрестить "бытовухой" или сентиментальными эпизодами из жизни пьющего школьного учителя. Финальная часть наиболее сильная.  Финал всегда является своеобразным тестом для всего произведения: не закончится ли всё аккордным пшиком? Нет. В 26 лет Иванов написал удивительно простой и глубокий роман.

Географ глобус пропил

Стр. 474-476, 505-506

Маша устало усаживается  ко мне на колени боком, пьет  брагу и опускает
голову мне  на  плечо. Я  тоже пью брагу и  курю, выдыхая в сторону. Я  тоже
устал. Просто скотски устал. За окном  совсем темно.  По крыше пекарни ходит
дождь. Пекарня  загадочно освещена  рубиновыми червями,  ползающими в черной
пещере печки. Кажется,  Маша  дремлет. Мои  руки, сцепленные  на  изгибе ее
талии, ощущают тихое,  спокойное, ровное движение  ребер.  Я  тоже  закрываю
глаза. Полусон  громоотводом  разряжает напряжение  воли, словно  распускает
натянутые вожжи.
     Я просыпаюсь от того, что Машина ладошка  невесомо едет по моей  скуле,
по груди, по животу.
     - Не надо, Маша, - говорю я.
     - Дайте мне баночку, - помолчав, отвечает она.
     Маша  делает несколько глотков, переводит дух и снова  пьет. Я  отнимаю
банку  и  убираю  под  скамью.  От Машиных  губ пьяняще, вольно, счастливо и
по-весеннему пахнет брагой.
     - Виктор Сергеевич, я люблю вас... - шепчет мне в лицо Маша.
     Ее руки легкие, как листопад, - не поймаешь ладонь.
     - Ты еще девочка, Маша... - как дурак, говорю я.
     - Ну и что... Я люблю вас... Я люблю вас... - повторяет она.
     Она сползает с моих  коленей, ложится спиной  на скамью  и тянет меня к
себе. Я подчиняюсь и ложусь рядом, подсунув руку ей под голову. Я хочу Машу.
И Маша хочет меня.
     Я  хочу Машу. И мне ничего не мешает взять ее. И я представляю все, что
может быть - все молнии, танец  и медовый ливень. Но одновременно я помню,
как  Маша  плыла  в  ледяной   воде  злой  речонки,  как  плакала,  стоя  на
четвереньках  посреди залитого дождем луга, как  садилась в грязь на обочине
таежного проселка. И во мне нет страсти. Страсть отгорела там, в затопленном
ночном лесу. Осталось только  желание.  Оно нежное, тихое, неподвижное,  как
березовая ветка в  безветренную погоду. Я не возьму Машу не потому, что  мое
чувство к  ней - это умиление взрослого  ребенком,  или  робость мужчины  с
девочкой, или  трепет  грешника  перед  ангелом. Нет. Я  не  возьму  Машу по
какой-то другой причине, которая мне и самому не понятна. Я просто знаю, что
так надо. Я хочу Машу. Но я ее не нарушу.
     - Я вас люблю... - шепчет Маша, прижимаясь ко мне.
     - Не спеши, - говорю я. -- Я все сделаю сам...
     Кончиками  пальцев я  веду по линиям ее лица --  по стрелкам бровей, по
опущенным  полумесяцам  век,  по  излучине  мягких  губ,  ни  разу  мною  не
целованных. Маша в последний раз приоткрывает глаза и, наконец, закрывает -
словно заходит солнце.
     -  Я  люблю  вас...  Я   люблю  вас...  Я   люблю   вас...  -  словно
заколдованная, сквозь сон повторяет Маша.
     - Я тоже тебя люблю... - говорю я. - Засыпай... Все хорошо.
     Какой-то  миг  -  и Маша уже  спит.  Я  держу ее голову  и долго боюсь
пошевелиться, глядя на Машино лицо - печальное, усталое, прекрасное русское
лицо. Потом я тихонько высвобождаюсь, сажусь на скамейке и сгибаюсь пополам,
как  от  удара  под дых. Дикая  душевная боль от того,  что  я  удавил  свое
желание, рвет меня на куски.
     Но после я встаю и щупаю одежду. Она почти  высохла. Я  одеваюсь. Затем
осторожно,  как куклу, одеваю  голую Машу.  Наконец, зажигаю  сигарету, беру
банку с брагой и открываю дверь.
     Дождь кончился.
     И вот я, Географ,  Виктор Сергеевич, бивень, лавина, дорогой и любимый,
сижу  на пороге пекарни и смотрю  на спящую  деревню Межень. Я курю.  Я  пью
брагу.  Дождя  нет,  луны нет,  но  темное,  густое  небо  в  зените  словно
подсвечено каким-то тусклым туманом. Я вижу  тяжелые, дымные облачные бугры.
А по горизонту, над тайгой, небо охвачено полосой угрюмой тьмы.  Расползаясь
по склону, слабо громоздится деревня Межень. Чуть светлеют покатые крыши, да
кое-где горят огоньки. В  ночи  шумит на невидимых камнях  Ледяная,  одиноко
брешет вдали собака - то ли облаивая свои собачьи кошмары, то ли откопав  в
огороде  мышь, -  и  беззвучно, просторно  гудит  тайга,  словно  жалуется,
переполнившись дождем.
     Маша  спит. Я думаю о Маше, сидя  на  пороге  пекарни. Теперь Маша  уже
никогда  не будет моею. Теперь  моя радость уж точно позади.  Но  я спокоен,
потому  что  выбора мне никто не  навязывал -- ни  люди, ни судьба,  ни сама
Маша. И  пускай скоро  Маша, ничего не  поняв, отвернется от меня и  уйдет в
свою  свежую,  дивную  и прекрасную жизнь. Что ж, у нее  -  первая  любовь,
которая никогда не бывает последней.  А  я  Машу  все равно уже не  потеряю.
Потерять можно только то, что имеешь. Что имеем - не храним... А я  Машу не
взял. И  Маша останется со мною, как свет Полярной звезды, луч которой будет
светить Земле еще долго-долго, даже если звезда погаснет.
     И  еще  я  не взял Машу  потому, что тогда все мое добро  оказалось  бы
просто свинством. А я его делаю немного и очень им дорожу. Оказалось бы, что
я  вылавливал Машу в злой речонке, утешал на лугу, тащил по проселку и даже,
хе-хе, кровь проливал  не потому,  что  боялся  за нее, как человек на земле
должен бояться за человека, не потому, что я  ее люблю, а  потому, что  меня
взвинчивала похоть. А настоящее добро  бесплатное. И теперь у меня есть этот
козырь, этот факт,  этот поступок.  Что бы  я  ни делал,  как бы мне ни было
худо,  чего бы про меня ни сказали - и  алкаш, и дурак, и неудачник, -  у
меня всегда будет возможность на этот факт опереться.  И  я не уверен, что в
нашей дурацкой жизни Маша бы послужила мне более надежной опорой,  чем  этот
факт.
     И я  вспоминаю  весь  наш  поход - от  самой Перми-второй до  деревни
Межень.  И сейчас,  здесь, глубокой ночью на  пороге пекарни, неясный  смысл
нашего похода становится мне  вроде бы ясен. Мы проплыли по этим рекам - от
Семичеловечьей до Рассохи - как  сквозь судьбу  этой земли - от древних
капищ  до концлагерей. Я  лично проплыл по этим рекам как сквозь свою любовь
- от мелкой зависти в темной палатке до  вечного покоя на пороге пекарни. И
я чувствую, что я не просто плоть от плоти этой земли. Я - малое, но точное
ее подобие. Я повторяю  ее смысл всеми извилинами своей судьбы, своей любви,
своей души.  Я  думал,  что  я устроил  этот поход из своей любви к Маше.  А
оказалось, что я  устроил его просто из  любви. И  может,  именно любви я  и
хотел научить отцов - хотя я ничему  не хотел учить. Любви к  земле, потому
что легко  любить  курорт, а дикое  половодье,  майские  снегопады и  речные
буреломы любить трудно. Любви к людям, потому что легко любить литературу, а
тех,  кого ты встречаешь на  обоих  берегах реки,  любить  трудно.  Любви  к
человеку,  потому  что  легко  любить херувима,  а Географа, бивня,  лавину,
любить трудно. Я не знаю, что у меня получилось. Во всяком случае, я как мог
старался, чтобы отцы стали сильнее и добрее не унижаясь и не унижая.
     И я все сделал неправильно. Ни как учитель, ни как руководитель похода,
ни как друг, ни как мужчина. Овечкина опрокинул, отцов бросил, Машу обманул.
Я  даже проломил  свой главный  принцип:  я  стал залогом счастья для Маши и
сделал ее залогом счастья для себя. Маша, Маша, Маша... Дома друзья-приятели
охнут:  ну  и лопух же ты, девку прошляпил!  А  подружки  сморщатся: как  не
стыдно,  пристал к девочке, малолетке, собственной ученице... Но если в душе
моей сейчас  такой  великий покой, значит, я все-таки был прав... А кто меня
поймет? Кто оценит эту правду? Никто. Разве что время... Будущее. Только вот
у него ничего не вызнаешь.

[...]

Сидя в кустах над обрывом, Служкин выкурил три сигареты и пошел  домой.
По дороге он выпросил в садике Тату. Идти им надо было опять мимо школы.
     Церемония на волейбольной площадке уже закончилась, но девятиклассники,
видимо, еще долго  оставались на школьном  дворе - смотрели  друг у  друга
свидетельства,  фотографировались классами и по  отдельности, с учителями и
без. Когда Служкин  проходил мимо теплицы, из школьной калитки ему навстречу
вырулил веселый Старков. Под руку его держала Маша.
     - Здрасте, Виктор Сергеевич! - закричал Старков.
     - Привет, - окаменев лицом, ответил Служкин.
     Маша молча рассматривала Тату.
     -  А чего вас сегодня на линейке не было? - жизнерадостно осведомился
Старков. - Мы бы с вами сфотографировались на память!
     - Болел, - кратко пояснил Служкин.
     - Чем? - тут же спросил Старков.
     - Проказой.
     Служкин и Тата прошли мимо. Маша так и не подняла глаз.
     - Опохмелиться денег нет, вот  и болел, - за спиной Служкина сказал
Старков Маше.
     Служкин привел Тату  домой. Когда они подходили к  подъезду, из подвала
вылез Пуджик  и увязался следом. Дома Служкин  накормил Тату, накормил кота,
взял сигарету, вытащил из-под  дивана подаренную  двоечниками бутылку вина и
пошел на балкон.
     Зубами он  вытащил пробку и сделал несколько глотков из горлышка. Рядом
на перила мягко запрыгнул Пуджик, и Служкин погладил его по  спине.  Потом с
банкеткой в руках  пришла Тата,  приставила банкетку к ограждению, влезла на
нее и стала смотреть на улицу.
     - Папа, а ты вино пьешь? Ты пьяным будешь? - наконец спросила она.
     - Это не вино, -  сказал Служкин. - Это  я воду принес  в бутылке -
цветочки полить.
     И он вылил вино в ящик с землей, который висел на перилах. Цветы в этом
ящике не росли уже тысячу лет.
     - Папа, - снизу вверх глядя на Служкина, спросила Тата. - А почему у
тебя борода есть?
     - Потому что я старый, - печально произнес Служкин.
     - Давай  играть,  -  предложила Тата. - Угадай, какая сейчас  машина
проедет?
     - Синяя, - сказал Служкин.
     - А я говорю - красная.
     Под балконом медленно  прокатила черно-серебряно-радужная, как навозный
жук, иномарка.
     -  Никто не угадал, - с сожалением признала Тата. - А сейчас  какая
проедет?
     - Золотая, - сказал Служкин.
     Яркий  солнечный полдень рассыпался по  Речникам. Мелкая молодая листва
на деревьях просвечивала,  пенилась  на  ветру и  плескалась  под  балконом.
Служкин на балконе  курил. Справа от  него на  банкетке стояла дочка и ждала
золотую машину.  Слева от него на перилах сидел кот. Прямо перед ним уходила
вдаль светлая и лучезарная пустыня одиночества.

эмблемата

О последнем романе Павла Крусанова

Всё же последний роман Павла Крусанова "Американская дырка" слабее предыдущих "Бом-бом" и "Укуса ангела". Автор эрудирован, мастерски владеет словом, метафоричен... Но не чувствуется какой-то внутренней цитадели духа. Как только тот или иной герой романа произносит пафосно-правильную речь (действительно хорошую), Крусанов тут же "сбавляет обороты". Герой либо сваливает к "лютке", либо смачно заедает бутербродом... Такое впечатление, что автор романа сам не выдерживает собственного накала и спешит подмигнуть читателю: типа это я так, не всерьёз, но ведь классно получилось?!

Выгодно отличается в этом плане Алексей Иванов. У него может быть и весело и предельно сурово, даже страшно. И при этом, чувствуется наличие невербализированной этой самой цитадели духа.

Крусанов очень хороший писатель. Но такое впечатление, что до конца серьёзно воспринимать речи и дела своих героев ему как-то не совсем удобно. Как сказал, в своё время один музыкант, о Курёхине: "Он был очень талантливым, но ему было стыдно быть серьёзным".