Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

эмблемата

(no subject)

Ещё из ДРАПОВЫХ НИД Юрия Стефанова - эссе на тему стихотворения Владимира Набокова "Лилит".

ЛИЛИТ – ЛОЛИТА

попытка истолкования

Клод Сеньоль охотно фаршировал свои фольклорные сборники лакомыми кусками из собственных романов. Мой тезка Борхес на все лады пересказывал четыре своих излюбленных истории: об укрепленном городе, о возвращении, о поиске и о самоубийстве Бога. Сальвадор Дали чуть ли не к каждому полотну пришпиливал вчетверо сложенную и затем расправленную бумажку с автографом (или названием картины?). Отчего бы и мне не последовать их примеру, не перелицевать здесь «попытку истолкования», предпринятую когда-то в журнале «Комментарии»? Заплату лишним стежком не испортишь.

…При первом чтении набоковской «Лилит» меня поразило одно слово – «незабытая»:

И яростным ударом чресел

Я в незабытую проник.

Почему «незабытая» – разве «лирический герой» стихотворения был с нею знаком раньше? Ведь они, вроде бы, впервые встретились только после его смерти.

И стал я понемногу вчитываться в эту небольшую вещь, прояснять ее для себя. За границей, наверное, немало о ней понаписано и параллелей проведено, а у нас мне не доводилось читать ничего путного, разве что поэт Вознесенский высказывал оригинальную мыслишку, что-де Лилит – это прообраз Лолиты, или что-то в этом духе. Так ведь сам автор в примечании к стихотворению говорит, что «догадливый читатель воздержится от поисков в этой абстрактной фантазии какой-либо связи с моей позднейшей прозой».

И все же так и тянет порассуждать на тему, которую он объявил запретной и бесплодной: его запрет похож на обращенные к Адаму слова Господа в земном раю: «А от древа познания добра и зла, не ешь от него…» В общем, поделюсь-ка с другими «догадливыми читателями» парой-тройкой своих доморощенных соображений и скороспелых выводов.

Ну, во-первых, понятно, что «исток» стихотворения, «исток» в буквальном почти смысле – это банальнейшая ночная поллюция; в Ветхом Завете. Кстати сказать, мужчина, с которым случилась эта оказия, считался «нечистым» и должен был «выйти вон из стана и не входить в стан» (Второзаконие, 23, 10). Позднейшие каббалисты много рассуждали об оккультных причинах этой нечистоты, я вернусь к ним чуть ниже. Второй «исток», куда более важный, трагический – это гибель В.Д. Набокова, отца поэта, с которым он себя в стихотворении явным образом отождествляет, примеривая на собственную жизнь его смерть. И, наконец, третий исток, уже безо всяких кавычек, – это трактат великого каббалиста Ицхака Лурии «Круговращение душ». Там, в гл. XXX, говорится, что когда Адам «вкусил от древа познания, и добро смешалось со злом, и слюна Змея разлилась по миру, он начал грешить, испуская свое семя впустую. А из семени, пролитого впустую, Лилит и Нешама творят тела демонов, духов и лемуров». И еще там сказано, что «Лилит совокупилась с Адамом в ту пору, когда он еще не получил душу живую».

Когда мне вспомнилось это место из «Круговращения душ», я понял, почему набоковская Лилит – «незабытая». Лирический герой…да нет, сам Набоков сперва отождествил себя с мертвым отцом, а вслед затем, мысленно двигаясь вглубь времен, – с праотцем, то есть с Адамом. Недаром в этой «абстрактной фантазии» отмечено, что взор Лилит испепелил на нем (Набокове) одежды и он стал наг, как и подобает Адаму, чьей первой женой была эта демоница. Наг – и безрассуден («он еще не получил душу живую»). Наг – и одинок, как только может быть одинок мертвец, очутившийся в двусмысленном, зыбком, неведомом пространстве, то ли в раю, то ли в раю, в той области, которую «Тибетская книга мертвых» называется Бардо – духовным перешейком между смертью и новым рождением. И нет рядом ни Вергилия, ни Беатриче. Немудрено поэтому, что соитие с первой попавшейся девчонкой представляется ему чем-то вроде спасения. «Впусти, впусти же, иначе я с ума сойду…» И он с нею соединяется – пытается соединиться.

С кем? Кто эта «девочка нагая с речною лилией в кудрях»? Здесь опять не минуешь перечислений. Во-первых, она – русалка, то есть утопленница, то есть мертвица. Не случайно автор в самом начале «фантазии» делает явную отсылку к пушкинской Русалке («дочка мельника меньшая»), а, может быть, и к русалкам Гоголя с их обольстительными прелестями («и обольстителен, и весел был запрокинувшийся лик…»). И еще невольно приходят на ум розановские «бородатые Венеры» («с бородкой мокрой между ног»). И – уж коли речь идет о каббалистическом прочтении «Лилит» и «Лолиты» – то место из книги «Зохар» (111, 19-а), где приводится заклинание против Лилит, произносимое во время таинства супружеской любви: «Стой, стой, не выходи и не входи! Ничего от тебя и ничего в тебе! Прочь, прочь, море шумит, пучина призывает!» Из слов этого заклинания явствует, что демоница Лилит – врагиня деторождения, способная убить ребенка в момент зачатия, и что истинное ее обиталище – морская бездна, олицетворение довременного хаоса, мира до сотворения. Водная стихия в ее негативном, разрушительном аспекте – это и «слюна Змея, растекшаяся по миру», и «семя, пролитое впустую»: околоплодные воды, в которых оплотневают «тела демонов, духов и лемуров», но не людей. «Мерзко блеющие дети глядят на булаву мою», – говорится в набоковской «Лилит». И строчкой ниже: «…и козлоногий, рыжий народ все множился». Это «умножение» козлоногих свершается, по мнению испанского каббалиста Абрахама Саббы, во время погребения человека, повинного в том же грехе, что и праотец Адам: «Ибо все духи, чье тело образовано из капель его семени, считают покойного своим родителем. За это он и расплачивается в день похорон: когда его несут к могиле, они вьются вокруг как пчелы и жужжат: «Ты наш отец».

Загробная «фауна» стихотворения – фавны, Пан, козлоногие. Демоническая живность – нежить «Лолиты» куда разнообразнее. Прежде всего, сама героиня романа – «нимфетка», существо, подобное куколке, личинке насекомого, которому не дано стать бабочкой-психеей, воплощением души. И множество ее подобий и отражений, которые «обнаруживают истинную сущность – сущность не человеческую, а нимфическую», то есть демонскую. Герой романа, Гумберт Гумберт, признается: «задним числом я был фавненком». Фавненком, говорящим о себе: «Тусклейший из моих к поллюции ведущих снов был в тысячу раз красочнее прелюбодеяний, которые мужественнейший гений или талантливейший импотент могли бы вообразить». А кроме того: ундины, дриады, ламантины-сирены, эльфы, «русалочки в водах Стикса». Показателен в этом смысле тот эпизод «Лолиты», где за любовными (и бесплодными!) играми героев следят их двойники, «фавненок и нимфетка»: им не терпится по-настоящему «оплотнеть», довоплотиться, дождавшись гибели любовников.

Все эти существа, порожденные творческим воображением Набокова, служат предметом вожделения Гумберта Гумберта: он словно бы пытается воплотить, «оплотнить» принципы графа де Габалиса из одноименного сочинения Монфокона де Виллара. Согласно этим принципам, стихийные духи, «заключив союз с человеком, становятся причастниками бессмертия. Какая-нибудь нимфа или сильфида обретает бессмертие и способность к достижению вечного блаженства – а к нему стремимся и мы сами – если ей посчастливится выйти замуж за Мудреца». «Духи и лемуры» каббалистических трактатов считали залогом бессмертия человеческое семя, «пролитое впустую». «Нимфы и сильфиды» Монфокона видят этот залог в плотском союзе с «Мудрецами». Разница, в общем, невелика. Набоков подытоживает обе эти возможности в последних строках своего романа, сублимируя их, говоря о «спасении в искусстве»: «И это единственное бессмертие, которое мы можем с тобой разделить, моя Лолита».

Но вернемся к Лилит из одноименного стихотворения. Она – не только воплощение апсу, водного первоначала древних вавилонян, но и персонификация огня, пылающего в преисподней: он не светит и не греет, а испепеляет. И – что немаловажно – в ее царстве сквозит третий космический элемент – воздух, но воздух горячий, струящийся из адского пекла: «Я умер. Яворы и ставни горячий теребил Эол…» Словом, налицо три стихии (вода, огонь, воздух), не хватает лишь земли. Но «догадливого читателя» не поставит в тупик это зияние: согласно трактату «Берешит раббба (24, 2), Лилит была сотворена не из ребра Адама, как Ева, а из того же «праха земного», что и сам праотец человеческий.

Лилит Набокова – и ее каббалистический прообраз (дмут) – плоть мира во всех четырех ее разновидностях. Но не только плоть. Она еще и душа всего Космоса и каждого отдельно взятого человека. Здесь нет противоречия с тем, что говорилось выше о бабочке-психее, воплощении души. Лолите-Лилит и впрямь не суждена светлая метаморфоза «куколки-Психеи» из романа Апулея «Золотой осел»: она живет и умирает в обличье «нимфы», «личинки». Но греческое слово «нимфа», согласно одному из толкований, обозначает не только «деву», но и «исток», телесный и духовный исток всего сущего. Так Набоков и называет Лилит-Лолиту в первых же строках романа: «душа моя». Душа трехчастная, соответствующая трем уровням мироздания.

Первая из трех частей у каббалистов называется Нефеш: это низший элемент человеческой души, животная сила. Она внедряется в тело в момент рождения и служит исключительно плотской жизнеспособности человека, а после его смерти некоторое время остается в могиле. Набоков определяет ее как «огонь моих чресел». Вторая грань души – Руах – пробуждается в человеке в ту пору, когда он начинает ощущать свою животную сущность и пытается преодолеть ее, иными словами – осознает собственную греховность. У Набокова это – «грех мой». Ее область инобытия – Эдем, земной рай («безнадежные скитания в городских парках Европы», «возможность любовных игр под открытым небом»). И, наконец, третья модификация души – Нешама, та самая, что вместе с Лилит-Лолитой творит «тела духов, демонов и лемуров»: это способность мистического восприятия Божества, возможность соучастия во вселенском творении, дар, который можно обратить как во зло, так и во благо. В «Лолите» это – «свет моей жизни». После смерти Нешама возвращается в породивший ее сефирот Бина, то есть разум.

Но каббалистическая символика образа Лилит-Лолиты этим не исчерпывается. Лилит – это змея (или сам Змей-искуситель), и в змею (Змея) она превращает на миг мертвого своего избранника: «Змея в змее, сосуд в сосуде…» Об этом с полным знанием дела рассуждает другая ипостать Лилит, выведенная в романе Дион Форчун «Лунная магия»: «Одни говорят, что она была падшим ангелом, другие – что это был дух земли, не наделенный душой. Психологи, кажется, утверждают, что это был архетип женщины, порожденный коллективным мужским подсознанием. Зато каббалисты так не считали. Они утверждали, что именно она научила Адама мудрости. Но даже после того, как господь, которому она не понравилась, заменил ее другой женщиной, Адам не смог ее забыть. Кое-кто считает, что именно она, а не Змей, виновна в грехопадении». Эта древняя традиция, кстати говоря, дожила до эпохи Возрождения: на одной из фресок Сикстинской капеллы Микельанджело изобразил Змея-искусителя с женским лицом. В романскую и готическу эпохи такого рода изображения встречались повсеместно.

Лилит виновна в грехопадении, это кажется почти бесспорным. Но грехопадение – неизбежное звено в процессе творения, а посему можно предположить, что Лилит участвовала и в нем. Недаром Елена Блаватская пишет о той довременной тьме, когда «огненный Змей выдыхал огонь и свет на предвечный Воды». Набоков уподобляет змеиную чету – Лилит и Адама – паре сосудов, скользящих один в другом. А Ицхак Лурия учил, что в мистических сосудах (келим) осаждается божественная сущность, оставшаяся после творения в предвечном пространстве. Соитие Лилит с мертвым героем Набокова, то есть Адамом, можно, таким образом, рассматривать как попытку – пусть безуспешную – продолжить мистерию Книги Бытия, разыграть ее заново в декорациях преисподней («греческий диван мохнатый», «в вольной росписи стена» и т.п.). В «Лолите» этот нижний мир представлен как «обширное и претенциозное помещение с жеманными фресками по стенам, изображающими охотников, зачарованных в разнообразных положениях среди множества неинтересных животных, дриад и деревьев». Как и в стихотворении «Лилит», автор живописует нам рай, диковинным образом оказавшийся на месте ада. Ни он сам, ни его герои не строят иллюзий относительно жутковатой сути этого инопространственного сальто-мортале: «ничего, кроме терзания и ужаса, не принесет ожидаемое блаженство». Причудившийся рай – всего лишь «безвоздушное пространство, присущее снам и в которых вращается поврежденный разум». Недаром рай седьмой строки «Лилит» оборачивается адом в последней строке этого маленького стихотвореного шедевра, в котором упрятана чуть ли не вся вселенная.

Пролог к «Лолите» так же трагичен, как и сама эта «Исповедь Светлокожего Вдовца».

Мне остается сказать лишь несколько слов относительно предполагаемой или реальной возможности знакомства Набокова хотя бы с кое-какими из упомянутых здесь «источников». Я полагаю, что, при всей своей чудовищной эрудированности, автор «Лилит» и «Лолиты» знал их в лучшем случае понаслышке, из вторых-третьих уст. Будь иначе, в стихотворении и в романе прозвучали бы в виде намеков, каламбуров и словесных шарад те или иные формулы или образы Ицхака Лурии, Дион Форчун, Монфокона де Виллара. Но гениальный русско-американский писатель не нуждался в предшественниках и заимствованиях. Он, как всякий гений, черпал непосредственно из глубочайшего источника скрытых жизненных сил человеческой души, оплодотворяющих творчество. Этот источник, как я уже вскользь заметил выше, называется в еврейской мистике миром прообразов (дмут). «В этой концепции, – пишет величайший каббалист современности Гершом Шолем, – обнаруживаются не только элементы платоновской теории идей, но и элементы теории астральной взаимосвязи высших и низших плоскостей и астрологической доктрины, утверждающей, что всякая вещь имеет свою «звезду». Судьба каждого существа заключается в его прообразе, и каждое изменение в его состоянии имеет свой прообраз. Не только ангелы и демоны черпают свое предвидение человеческой судьбы из этих прообразов; пророк также способен увидеть их и таким образом узнать будущее.

Создатель «Лолиты» был одним из таких пророков.



эмблемата

Юрий Соловьёв - II

Несколько стихотворений Юрия Соловьёва вошедшие в первую его поэтическую книгу «Убежище». Если будут желающие познакомиться ещё с каким-то количеством стихотворений, то оставьте здесь своё пожелание и желательно комментарий относительно творчества этого поэта.

 

Страшны языковые времена.

Я раздвигаю корешки – и вижу.

расплавленные буквы и слова,

меж бездною и бездной – только сеть

еврейской азбуки или германских рун,

или глаголицы неведомой крючки,

черты и резы. И зелёный страж

двенадцати архангельских ворот

не смотрит в мою сторону. Вхожу

в замшелое и сводчатое лоно

Великой Матери. А дальше – ничего,

безмолвие, ни тьма, ни океан,

а просто – словно бы « не бысть ничтоже»,

как в летописи в некий год пустой.

Всё так. Закрытые глаза и пустота

перед сетчаткой, позади сетчатки,

пустой и бесконечный коридор,

который и не коридор, и кончились слова,

и мрак, и свод обрушился, и мне уже не выйти

ни к языкам, ни к временам…

 

1993

 

Collapse )

 

эмблемата

близкие контакты

 «Разумеется, не часто случалось, чтобы пустынник лично повстречал дьявола или увидел ангела, добродушного льва или услужливого крокодила, но когда это происходило, то, как кажется, никто – ни зверь, ни человек – не был удивлён. В пустыне это было нормой.»

 

                                    Люсьен Реньё «Повседневная жизнь отцов пустынников IV века»

эмблемата

13 картин прерафаэлитов. Третьяковская галерея. Последний день.

В воскресенье (18 мая) последний шанс увидеть работы прерафаэлитов в Третьяковской галерее. Летом эта коллекция будет продана на аукционе «Кристи». Напомню, что это первая выставка художников-прерафаэлитов в России. Ниже – все работы представленные на выставке. Но следует учитывать, что цветовая гамма в оригинале значительно отличается. Разумеется, в лучшую сторону. Изображения позаимствовал у melanyia


Джон Колмер. Спящая красавица. 



Альберт Мур. Жасмин. (Ориентировочная цена на торгах – миллион евро).



Джон Уотрехауз. Ламия.


Эдвард Роберт Хьюз. На крыльях утра. Акварель (!).


Альберт Мур. Грёзы.


Сэр Фридерик Лейтон. Миссис Эванс Гордон. (На аукционе портрет мистера Гордона тоже будет, но в Москву не привезли).


Джеймс Тиссо. Сирота.


Джон Эверетт Миллес. Приглашение на свадьбу.


Эдвард Берн-Джонс. Удача, слава, забвение, любовь.


Сэр Фридерик Лейтон. Между страхом и надеждой. (Картина написана под влиянием изображений Сивилл в Римском храме.)


Лоуренс Альма-Тадема. Воспитание детей Хлодвига. (В центре картины жена первого короля франков Хлодвига королева Клотильда. Она воспитывает детей воинами, чтобы они отомстили за её убитого отца.)


Джон Уотрехауз. Св. Цецилия. (Ключевое полотно выставки.)


Френсис Диксис. Рыцарство.
эмблемата

Из поэзии ВГ

Лучиан Блага

(1895-1961)

 

ПАУК

 

Гонимый крестами на тропках возникших

Пан

спрятался в пещере.

Неугомонные лучи теснятся

и пробиваются к нему локтями.

Товарищей он не имел

за исключением паука.

Любопытный малютка соткал себе шёлковый невод

в ухе его.

И Пан, добродушный,

ловил комаров последнему другу.

 

Бегло пролетали осени и звёздопады.

 

Однажды бог себе строгал

свирель из ветки бузины,

а крошка гном

прогуливался по его руке

слегка светилось сгнившее бревно

и Пан увидел удивлённо

у друга своего на спинке крест.

Безмолвно старый бог окаменел

среди ночного звездопада

и вздрогнул, опечаленный;

паук крестился.

 

На третий день, подобно гробу, закрылись огненные очи.

Он был покрыт весь инеем

и сумерки спускались из звука колотушки

из бузины осталась полусобранной свирель.

 

Перевод с румынского Т. Завалистой

 

«Волшебная Гора» №VII, 1998 г.

эмблемата

Опрос

Продублирую постинг Марии http://mariya-mamyko.livejournal.com/143242.html, ибо результаты сего мини-опроса интересуют меня как минимум не меньше:)

Учёное сообщество собралось за решением следующего вопроса. Что за животина изображена в камне на фасаде церкви Покрова на Нерли (см. фото)?

Озвученные варианты:
1) Кабан (свинья)
2) Крокодил
3) Выхухоль

Какие ещё будут версии?

эмблемата

(no subject)

Еcли тебе суждено падать в смерть с огромной высоты,
Стыдно не насладиться видом во время падения,
Стыдно не ощутить, как ветер треплет волосы,
И не почувствовать тепло солнечных лучей на лице.
Практиковать Тантру – значит оседлать тигра Безумной Мудрости,
Броситься в её пламя, и выйти из него
Облачённым в Тело Видений.

Нгакпа Чогъям Ринпоче

эмблемата

(no subject)

Мария Мамыко

В КОНЦЕ

Когда для пространства не хватит заплат
И выйдут из русел и Тигр, и Евфрат,
Ты встанешь на склоне, где солнце видать,
И там Богоматерь сподобишься звать.

Как, помнишь, с котомкой чудили в пыли
По весям и селам, – когда бы могли
На миг обернуть расстояние вспять
И шаг изначальный с тропы подобрать.
И нянчиться в яслях, и красить сурьмой
Капризные брови, играть с костромой,
Растить помидоры и знать о делах,
Что степень измора – баланда в котлах.
И нежить сухарик, и стряпать кулич,
И точно по моде прическу остричь.
И вечно не думать про то, что в кустах
Гнусавые волки поют на костях.

И, все же, в конце догадаться прийти
На горную грядку в начале шести,
Где в срок над тобою, Превысшая звезд,
Появится Матерь, держась во весь рост.


***

I.
Я вижу время кораблей без пассажиров,
Флагшток, души лишенный мимоходом
Тем током, что не выпрямишь диодом
(Кривым, как завсегдатаи трактиров),
И молнию, от края до зеницы
Мелькнувшую видением расплаты,
Пространства разорвавшую заплаты
В тот час, когда мир опустил ресницы.

И знать хотели камни и столицы,
На оных возмужавшие: что дале?
Но лишь тысячелетние роняли
Дубы и летописи под ноги страницы.
И мы не шли, но молча провожали
Отряды дней и копий до угла.
Глаза закрыли мы на том вокзале,
Но падал свет сквозь веки. И тела.

II.
И вижу, как рыбы ныряют под скалы,
И их плавники и тела невесомы.
Пойдем и поймаем их, время настало:
Когда же еще нам выйти из комы?

В орнамент сплетаются вены притоков,
И ритм океана им жизнь возвращает,
Где в небе к закату склоняется око
И тень перелетная ночь обещает.

Как теплится свет застекленной веранды,
Как манит охранность калитки садовой,
Но ветер сменился на гнев сарабанды
И машет подолом, роняя оковы.

И, в этом кругу обретая свободу,
Запомним, как внешними стали границы,
Когда молоко из ковша небосвода
Мы пили, водой не умея напиться.


ЯНТАРЬ

I.
Бабочка, видишь, течёт смола,
В которой застынут не только годы.
Тысячи лиц уйдут зеркала,
А ты в янтаре обретёшь свободу.
Открой мне узоры. Как дважды два
Я их сосчитаю и переиначу.
Так пером подшивают слова,
А вечность решает свою задачу.
Куда ни лети – голубой экран
И шанс катастрофы невозвращенья.
Прими же иглу, как угощенье.

И брёвна лягут в катамаран.

И наши тела меж собою свиты
Тугим канатом воды и света.
А то, что жизнь исключит нас из свиты,
Так мы и впредь не узнаем об этом.

II.
Пари, мотылек, над рукою или
Взгляд узелком заплетай в орнамент.
Крылья твои – ледяные мили –
Лягут в начало начал фундамент.
На полюсах парящего тела
Время застынет, как воздух сжатый,
Как точка в центре глазного мела,
Как холод, вылитый из ушата.
И мы застынем в том тронном зале
Последних дней, от зеркал безлики,
Любя друг друга, когда б сказали
Нам всем, что завтра – потоп великий.


***

Пешки. Черноклеточные князьки,
Мы ломаем перья себе на шпаги.
Так слабы, что только коснусь руки,
Прободится кожа углом бумаги.
И имеешь право сказать «прости»
(Не тому, что с нами случится после,
А уже оставленному позади,
Отчего так стынут следы и кости.)
И увидишь: стремятся на юг углы,
Треугольники, циркули и штакеты,
А сердца, не достигнув его, золы
Исполняются, словно сгорели в лето.
Так ударим скорей по рукам. Беги.
Впереди отроги, броды и кони.
А в глазах не вспыхнет ни зги. Ни зги.
Потому что враги. Навсегда. В погоне.
Чтобы быть. Замолчи. Чтобы быть во тьме,
Превозмочь победу бытия над зреньем,
Мы слепы навеки, но зрим вовне,
Узнавая свет по прикосновенью.