Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

эмблемата

Сибрук - I

 Тем кто собирается в ближайшее (или более отдалённые) времена посетить иракский Курдистан особо рекомендуется. Мне уже приходилось цитировать Сибрука. Но другую его книгу – «Таинственный остров», посвящённую Гаити, вудуизму и пр. Здесь же речь идёт о башнях сатаны. На эту работу ссылался столь серьёзный автор как Рене Генон, на эту тему и опубликованная в ВГ статья Али Тургиева.

William B. Seabrook “Adventures in Arabia. Among the Bedouins, Druses, Whirling dervishes and Yezidee Devil-Worshippers”, London, 1928 (шифр в библиотеке ИНИОН DS 207 2k).

 

Уильям Сибрук

 

«Приключения в Аравии. Среди бедуинов, друзов, вращающихся дервишей и езидов дьяволопоклонников»

 

Лондон, 1928

 

Глава 14

На горе дьяволопоклонников

 

Но я повторяю тебе, Эфендим, что сам видел это.

Рассказчиком был Наджар Тирек Бей – турецкий путешественник, в прошлом офицер кавалерии, – который был моим верным другом в Стамбуле, и встретив его снова в Алеппо, я был вне себя от радости.

Мы пили кофе в его маленьком саду после игры в биллиард. Он рассказывал мне вещи, которые, услышав от кого-либо другого, я бы отверг как фантазию.

Мы обсуждали езидов – таинственную секту, разбросанную по Востоку, которая наиболее сильна в северной Аравии[1]. Эту секту боятся и ненавидят как мусульмане, так и христиане, потому что они поклоняются Сатане.



[1] Имеются в виду северные (курдские) районы нынешнего Ирака. Прим. С.А.


Он рассказал мне, как три года назад он посетил священную крепость езидов в горах к северу от Багдада, на курдской границе близ Мосула – странный храм, построенный на каменных террасах, вытесанных из отвесных скал в горах. Ему не разрешили туда войти, но в храме, как он предполагал, находились большое медное изображение павлина и вход в подземные пещеры, где все еще проводились кровавые церемонии поклонения дьяволу. Он рассказал, как видел одну из семи удивительных башен или «Домов Могущества» – высокую белую конусообразную структуру с яркими лучами, сверкающими из ее остроконечной вершины, венчающей сооружение. Здесь я прервал его, поскольку уже не раз раньше слышал об этих семи башнях и считал их абсолютным вымыслом, наподобие китайского подземного царства или пещер Синдбада. Рассказы, услышанные мною прежде, которые широко распространены на Востоке, можно свести к следующему:

 

 

Collapse )
эмблемата

Карен Свасьян. Прививка от невегласия - I

Любопытное интервью Карена Свасьяна в «Эксперте». Хотя его философское «позиционирование» для меня и остаётся каким-то смутным, слишком мирским, философским в расхожем понимании философии, но практически под всем его критическим посылом не могу не подписаться. Исключение составляет его критицизм в отношении теологии, слишком схематично и по касательной. 

Прививка от невегласия*

Александр Механик, Дан Медовников

Философы во все времена отличали мир от мысли и находили мир всюду, кроме головы. Карен Свасьян предлагает не разделять мир и мысль о нем. Мир не только мыслим, но и мыслит

Иллюстрация: Сергей Калинин

Сегодня есть философы, но нет философии. Возможно, этот вид интеллектуального ремесла утрачен, возможно, он возродится в будущем. Последнее, впрочем, маловероятно: более чем двухтысячелетняя история философии практически не знает случаев, когда большой философ появлялся сам по себе, без непосредственного общения с опережающим его на одно-два поколения учителем (сомневающихся отсылаем к вышедшему недавно на русском языке фундаментальному труду Рэндалла Коллинза «Социология философий», посвященному как раз этой теме). Сегодня молодым людям, любящим мудрость, учиться практически не у кого. Нет, вы без труда обнаружите всевозможных деконструктивистов, культурологов, политологов, философов науки и проч. Но найдете ли вы среди них хотя бы одного философа, то есть человека, который действительно пытается мыслить?

На наш взгляд, Карен Свасьян — один из последних философов. Конечно, возглавляющая многочисленные философские кафедры профессура будет с нами спорить. Что ж, возможно, мы как журналисты подходим к вопросу слишком поверхностно или просто не осведомлены о существовании нового Платона или Гегеля, творящего прямо сейчас в тиши своего кабинета. Мы готовы выслушать их, опубликовать с ними интервью.

Collapse )
эмблемата

Иванов А. Географ глобус пропил

То, что Алексей Иванов действительно один из (хотя, честно говоря, список продолжить не могу) лучших отечественных писателей понял, прочитав не те романы, которые с полным на то основанием считаются наиболее сильными и зрелыми, а тот роман, который был написан им уже в далёком 1995 г. Который легко окрестить "бытовухой" или сентиментальными эпизодами из жизни пьющего школьного учителя. Финальная часть наиболее сильная.  Финал всегда является своеобразным тестом для всего произведения: не закончится ли всё аккордным пшиком? Нет. В 26 лет Иванов написал удивительно простой и глубокий роман.

Географ глобус пропил

Стр. 474-476, 505-506

Маша устало усаживается  ко мне на колени боком, пьет  брагу и опускает
голову мне  на  плечо. Я  тоже пью брагу и  курю, выдыхая в сторону. Я  тоже
устал. Просто скотски устал. За окном  совсем темно.  По крыше пекарни ходит
дождь. Пекарня  загадочно освещена  рубиновыми червями,  ползающими в черной
пещере печки. Кажется,  Маша  дремлет. Мои  руки, сцепленные  на  изгибе ее
талии, ощущают тихое,  спокойное, ровное движение  ребер.  Я  тоже  закрываю
глаза. Полусон  громоотводом  разряжает напряжение  воли, словно  распускает
натянутые вожжи.
     Я просыпаюсь от того, что Машина ладошка  невесомо едет по моей  скуле,
по груди, по животу.
     - Не надо, Маша, - говорю я.
     - Дайте мне баночку, - помолчав, отвечает она.
     Маша  делает несколько глотков, переводит дух и снова  пьет. Я  отнимаю
банку  и  убираю  под  скамью.  От Машиных  губ пьяняще, вольно, счастливо и
по-весеннему пахнет брагой.
     - Виктор Сергеевич, я люблю вас... - шепчет мне в лицо Маша.
     Ее руки легкие, как листопад, - не поймаешь ладонь.
     - Ты еще девочка, Маша... - как дурак, говорю я.
     - Ну и что... Я люблю вас... Я люблю вас... - повторяет она.
     Она сползает с моих  коленей, ложится спиной  на скамью  и тянет меня к
себе. Я подчиняюсь и ложусь рядом, подсунув руку ей под голову. Я хочу Машу.
И Маша хочет меня.
     Я  хочу Машу. И мне ничего не мешает взять ее. И я представляю все, что
может быть - все молнии, танец  и медовый ливень. Но одновременно я помню,
как  Маша  плыла  в  ледяной   воде  злой  речонки,  как  плакала,  стоя  на
четвереньках  посреди залитого дождем луга, как  садилась в грязь на обочине
таежного проселка. И во мне нет страсти. Страсть отгорела там, в затопленном
ночном лесу. Осталось только  желание.  Оно нежное, тихое, неподвижное,  как
березовая ветка в  безветренную погоду. Я не возьму Машу не потому, что  мое
чувство к  ней - это умиление взрослого  ребенком,  или  робость мужчины  с
девочкой, или  трепет  грешника  перед  ангелом. Нет. Я  не  возьму  Машу по
какой-то другой причине, которая мне и самому не понятна. Я просто знаю, что
так надо. Я хочу Машу. Но я ее не нарушу.
     - Я вас люблю... - шепчет Маша, прижимаясь ко мне.
     - Не спеши, - говорю я. -- Я все сделаю сам...
     Кончиками  пальцев я  веду по линиям ее лица --  по стрелкам бровей, по
опущенным  полумесяцам  век,  по  излучине  мягких  губ,  ни  разу  мною  не
целованных. Маша в последний раз приоткрывает глаза и, наконец, закрывает -
словно заходит солнце.
     -  Я  люблю  вас...  Я   люблю  вас...  Я   люблю   вас...  -  словно
заколдованная, сквозь сон повторяет Маша.
     - Я тоже тебя люблю... - говорю я. - Засыпай... Все хорошо.
     Какой-то  миг  -  и Маша уже  спит.  Я  держу ее голову  и долго боюсь
пошевелиться, глядя на Машино лицо - печальное, усталое, прекрасное русское
лицо. Потом я тихонько высвобождаюсь, сажусь на скамейке и сгибаюсь пополам,
как  от  удара  под дых. Дикая  душевная боль от того,  что  я  удавил  свое
желание, рвет меня на куски.
     Но после я встаю и щупаю одежду. Она почти  высохла. Я  одеваюсь. Затем
осторожно,  как куклу, одеваю  голую Машу.  Наконец, зажигаю  сигарету, беру
банку с брагой и открываю дверь.
     Дождь кончился.
     И вот я, Географ,  Виктор Сергеевич, бивень, лавина, дорогой и любимый,
сижу  на пороге пекарни и смотрю  на спящую  деревню Межень. Я курю.  Я  пью
брагу.  Дождя  нет,  луны нет,  но  темное,  густое  небо  в  зените  словно
подсвечено каким-то тусклым туманом. Я вижу  тяжелые, дымные облачные бугры.
А по горизонту, над тайгой, небо охвачено полосой угрюмой тьмы.  Расползаясь
по склону, слабо громоздится деревня Межень. Чуть светлеют покатые крыши, да
кое-где горят огоньки. В  ночи  шумит на невидимых камнях  Ледяная,  одиноко
брешет вдали собака - то ли облаивая свои собачьи кошмары, то ли откопав  в
огороде  мышь, -  и  беззвучно, просторно  гудит  тайга,  словно  жалуется,
переполнившись дождем.
     Маша  спит. Я думаю о Маше, сидя  на  пороге  пекарни. Теперь Маша  уже
никогда  не будет моею. Теперь  моя радость уж точно позади.  Но  я спокоен,
потому  что  выбора мне никто не  навязывал -- ни  люди, ни судьба,  ни сама
Маша. И  пускай скоро  Маша, ничего не  поняв, отвернется от меня и  уйдет в
свою  свежую,  дивную  и прекрасную жизнь. Что ж, у нее  -  первая  любовь,
которая никогда не бывает последней.  А  я  Машу  все равно уже не  потеряю.
Потерять можно только то, что имеешь. Что имеем - не храним... А я  Машу не
взял. И  Маша останется со мною, как свет Полярной звезды, луч которой будет
светить Земле еще долго-долго, даже если звезда погаснет.
     И  еще  я  не взял Машу  потому, что тогда все мое добро  оказалось  бы
просто свинством. А я его делаю немного и очень им дорожу. Оказалось бы, что
я  вылавливал Машу в злой речонке, утешал на лугу, тащил по проселку и даже,
хе-хе, кровь проливал  не потому,  что  боялся  за нее, как человек на земле
должен бояться за человека, не потому, что я  ее люблю, а  потому, что  меня
взвинчивала похоть. А настоящее добро  бесплатное. И теперь у меня есть этот
козырь, этот факт,  этот поступок.  Что бы  я  ни делал,  как бы мне ни было
худо,  чего бы про меня ни сказали - и  алкаш, и дурак, и неудачник, -  у
меня всегда будет возможность на этот факт опереться.  И  я не уверен, что в
нашей дурацкой жизни Маша бы послужила мне более надежной опорой,  чем  этот
факт.
     И я  вспоминаю  весь  наш  поход - от  самой Перми-второй до  деревни
Межень.  И сейчас,  здесь, глубокой ночью на  пороге пекарни, неясный  смысл
нашего похода становится мне  вроде бы ясен. Мы проплыли по этим рекам - от
Семичеловечьей до Рассохи - как  сквозь судьбу  этой земли - от древних
капищ  до концлагерей. Я  лично проплыл по этим рекам как сквозь свою любовь
- от мелкой зависти в темной палатке до  вечного покоя на пороге пекарни. И
я чувствую, что я не просто плоть от плоти этой земли. Я - малое, но точное
ее подобие. Я повторяю  ее смысл всеми извилинами своей судьбы, своей любви,
своей души.  Я  думал,  что  я устроил  этот поход из своей любви к Маше.  А
оказалось, что я  устроил его просто из  любви. И  может,  именно любви я  и
хотел научить отцов - хотя я ничему  не хотел учить. Любви к  земле, потому
что легко  любить  курорт, а дикое  половодье,  майские  снегопады и  речные
буреломы любить трудно. Любви к людям, потому что легко любить литературу, а
тех,  кого ты встречаешь на  обоих  берегах реки,  любить  трудно.  Любви  к
человеку,  потому  что  легко  любить херувима,  а Географа, бивня,  лавину,
любить трудно. Я не знаю, что у меня получилось. Во всяком случае, я как мог
старался, чтобы отцы стали сильнее и добрее не унижаясь и не унижая.
     И я все сделал неправильно. Ни как учитель, ни как руководитель похода,
ни как друг, ни как мужчина. Овечкина опрокинул, отцов бросил, Машу обманул.
Я  даже проломил  свой главный  принцип:  я  стал залогом счастья для Маши и
сделал ее залогом счастья для себя. Маша, Маша, Маша... Дома друзья-приятели
охнут:  ну  и лопух же ты, девку прошляпил!  А  подружки  сморщатся: как  не
стыдно,  пристал к девочке, малолетке, собственной ученице... Но если в душе
моей сейчас  такой  великий покой, значит, я все-таки был прав... А кто меня
поймет? Кто оценит эту правду? Никто. Разве что время... Будущее. Только вот
у него ничего не вызнаешь.

[...]

Сидя в кустах над обрывом, Служкин выкурил три сигареты и пошел  домой.
По дороге он выпросил в садике Тату. Идти им надо было опять мимо школы.
     Церемония на волейбольной площадке уже закончилась, но девятиклассники,
видимо, еще долго  оставались на школьном  дворе - смотрели  друг у  друга
свидетельства,  фотографировались классами и по  отдельности, с учителями и
без. Когда Служкин  проходил мимо теплицы, из школьной калитки ему навстречу
вырулил веселый Старков. Под руку его держала Маша.
     - Здрасте, Виктор Сергеевич! - закричал Старков.
     - Привет, - окаменев лицом, ответил Служкин.
     Маша молча рассматривала Тату.
     -  А чего вас сегодня на линейке не было? - жизнерадостно осведомился
Старков. - Мы бы с вами сфотографировались на память!
     - Болел, - кратко пояснил Служкин.
     - Чем? - тут же спросил Старков.
     - Проказой.
     Служкин и Тата прошли мимо. Маша так и не подняла глаз.
     - Опохмелиться денег нет, вот  и болел, - за спиной Служкина сказал
Старков Маше.
     Служкин привел Тату  домой. Когда они подходили к  подъезду, из подвала
вылез Пуджик  и увязался следом. Дома Служкин  накормил Тату, накормил кота,
взял сигарету, вытащил из-под  дивана подаренную  двоечниками бутылку вина и
пошел на балкон.
     Зубами он  вытащил пробку и сделал несколько глотков из горлышка. Рядом
на перила мягко запрыгнул Пуджик, и Служкин погладил его по  спине.  Потом с
банкеткой в руках  пришла Тата,  приставила банкетку к ограждению, влезла на
нее и стала смотреть на улицу.
     - Папа, а ты вино пьешь? Ты пьяным будешь? - наконец спросила она.
     - Это не вино, -  сказал Служкин. - Это  я воду принес  в бутылке -
цветочки полить.
     И он вылил вино в ящик с землей, который висел на перилах. Цветы в этом
ящике не росли уже тысячу лет.
     - Папа, - снизу вверх глядя на Служкина, спросила Тата. - А почему у
тебя борода есть?
     - Потому что я старый, - печально произнес Служкин.
     - Давай  играть,  -  предложила Тата. - Угадай, какая сейчас  машина
проедет?
     - Синяя, - сказал Служкин.
     - А я говорю - красная.
     Под балконом медленно  прокатила черно-серебряно-радужная, как навозный
жук, иномарка.
     -  Никто не угадал, - с сожалением признала Тата. - А сейчас  какая
проедет?
     - Золотая, - сказал Служкин.
     Яркий  солнечный полдень рассыпался по  Речникам. Мелкая молодая листва
на деревьях просвечивала,  пенилась  на  ветру и  плескалась  под  балконом.
Служкин на балконе  курил. Справа от  него на  банкетке стояла дочка и ждала
золотую машину.  Слева от него на перилах сидел кот. Прямо перед ним уходила
вдаль светлая и лучезарная пустыня одиночества.