Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

эмблемата

(no subject)

Весьма примечательная лекция с последующим обсуждением на тему Византии. Как я понимаю, подход профессора Сергея Иванова серьёзно отличается от подхода наших политправославных "византистов".

Второй Рим глазами Третьего: Эволюция образа Византии в российском общественном сознании

Лекция Сергея Иванова

Мы публикуем полную стенограмму лекции известного российского византиниста, доктора исторических наук, ведущего научного сотрудника Института славяноведения РАН, профессора СПбГУ Сергея Иванова, прочитанной 26 марта 2009 года в клубе – литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции «Полит.ру».

Сергей Аркадьевич Иванов - выпускник кафедры классической филологии филологического факультета МГУ. Автор монографий: «Византийское юродство» (1994), «Судьбы кирилло-мефодиевской традиции после Кирилла и Мефодия» (2000; в соавторстве), «Византийское миссионерство. Можно ли сделать из “варвара” христианина?» (2003), «Блаженные похабы. Культурная история юродства» (2005).

www.polit.ru/lectures/2009/04/14/vizant_print.html

Важным дополнением служат и замечания уважаемых:

Веры Земсковой
vera-z.livejournal.com/188341.html
Алексея Муравьёва
amypp.livejournal.com/346599.html

эмблемата

Рекомендую

Свой дневник (ЖЖ) открыл наш постоянный автор Николай Селезнёв:

http://nselez.livejournal.com/

 

Селезнёв Николай Николаевич, кандидат исторических наук, старший преподаватель РГГУ.

Окончил РГГУ (Центр изучения религий), защитил (2006) кандидатскую диссертацию по истории вероучительного самоопределения основных направлений сирийского христианства.

Сфера научных интересов: культура древних арамеев, сирийская культура (включая культурные связи, обусловленные ее распространением в ираноязычных странах, Аравии, Индии, Туркестане, на Дальнем Востоке, на Кавказе; сиро-эфиопские и сиро-коптские связи), Антиохийская школа, сирийская христианская литература периода становления (Бар Дейсан), сирийская библеистика, псевдоэпиграфы, палеография. 


Более подробно с трудами и переводами Н.С. можно познакомиться на его официальном сайте:
http://silesnius.narod.ru/main_ru.htm

и университетской странице http://east-west.rsuh.ru/article.html?id=67105

эмблемата

Кельтская Церковь

Ещё один интересный материал из сборника «КЕЛЬТСКАЯ ЦЕРКОВЬ», Материалы конференции в МГУ 24 апреля 2006 г. Москва, «Деловой ритм», 2006.

А.А. Королёв

Представления о «спящих святых» в средневековой Ирландии

 

http://portal-credo.ru/site/?act=lib&id=1819

эмблемата

Из публикаций ВГ: Ксавье Аккар - 2 (продолжение)

Расхождение в истолковании восточных учений


 Отправившись в Стамбул в поисках сочинений Сухраварди для последующего издания, Корбен оказался запертым там до окончания военных действий. Вдали от западных философских дебатов, он полностью погрузился в изучение творчества персидского теософа. После окончания войны, когда Корбен, наконец, вступает на землю Ирана (сентябрь 1945 г.), Генон в 1947 г. знакомится с его монографией о Сухраварди, появившейся в 1939 г. Оценив по достоинству «собственно историческую часть […], написанную со знанием предмета и дающей ясное представление о его жизни и творчестве», он ставит в упрёк автору то, что в его работе: 


Collapse )
эмблемата

Семинар ВГ: Катехон: вопросы и ответы

1 апреля (суббота) состоится семинар «Волшебной Горы». 

Роман Багдасаров, Александр Рудаков

Катехон: вопросы и ответы 

ТЕЗИСЫ

1. Преемственность современного Российского государства и Восточно-римской империи: религиозные, культурные и правовые аспекты.
2. Понятие Катехона: имперско-цивилизационные и духовно-миссионерские аспекты.
3. Современная Россия и святыни Константинополя. Возможна ли культурная реконкиста?
4. Третий Рим. Быть ли Четвёртому?


БАГДАСАРОВ Роман Владимирович. Закончил РГГУ, аспирантуру Института этнологии и антропологии РАН. Историк, религиовед, специалист по христианской символике, иконографии и религиозной картине. Автор книг «Мистика огненного креста» («Свастика: священный символ», 2001), «Выбор жениха» (2002), «За порогом» (2003), совместно с В.А. Бондаренко и К.В. Худяковым «Предстояние. Деисис» (2004).

РУДАКОВ Александр Борисович. Закончил юридический факультет МГУ. Публицист-историософ.

***

Заявки на участие в семинаре высылайте на адрес vgora@ropnet.ru
Необходимо указать своё ФИО (для заказа пропуска).
Вам будет выслан точный адрес места проведения мероприятия.
эмблемата

Иванов А. Географ глобус пропил

То, что Алексей Иванов действительно один из (хотя, честно говоря, список продолжить не могу) лучших отечественных писателей понял, прочитав не те романы, которые с полным на то основанием считаются наиболее сильными и зрелыми, а тот роман, который был написан им уже в далёком 1995 г. Который легко окрестить "бытовухой" или сентиментальными эпизодами из жизни пьющего школьного учителя. Финальная часть наиболее сильная.  Финал всегда является своеобразным тестом для всего произведения: не закончится ли всё аккордным пшиком? Нет. В 26 лет Иванов написал удивительно простой и глубокий роман.

Географ глобус пропил

Стр. 474-476, 505-506

Маша устало усаживается  ко мне на колени боком, пьет  брагу и опускает
голову мне  на  плечо. Я  тоже пью брагу и  курю, выдыхая в сторону. Я  тоже
устал. Просто скотски устал. За окном  совсем темно.  По крыше пекарни ходит
дождь. Пекарня  загадочно освещена  рубиновыми червями,  ползающими в черной
пещере печки. Кажется,  Маша  дремлет. Мои  руки, сцепленные  на  изгибе ее
талии, ощущают тихое,  спокойное, ровное движение  ребер.  Я  тоже  закрываю
глаза. Полусон  громоотводом  разряжает напряжение  воли, словно  распускает
натянутые вожжи.
     Я просыпаюсь от того, что Машина ладошка  невесомо едет по моей  скуле,
по груди, по животу.
     - Не надо, Маша, - говорю я.
     - Дайте мне баночку, - помолчав, отвечает она.
     Маша  делает несколько глотков, переводит дух и снова  пьет. Я  отнимаю
банку  и  убираю  под  скамью.  От Машиных  губ пьяняще, вольно, счастливо и
по-весеннему пахнет брагой.
     - Виктор Сергеевич, я люблю вас... - шепчет мне в лицо Маша.
     Ее руки легкие, как листопад, - не поймаешь ладонь.
     - Ты еще девочка, Маша... - как дурак, говорю я.
     - Ну и что... Я люблю вас... Я люблю вас... - повторяет она.
     Она сползает с моих  коленей, ложится спиной  на скамью  и тянет меня к
себе. Я подчиняюсь и ложусь рядом, подсунув руку ей под голову. Я хочу Машу.
И Маша хочет меня.
     Я  хочу Машу. И мне ничего не мешает взять ее. И я представляю все, что
может быть - все молнии, танец  и медовый ливень. Но одновременно я помню,
как  Маша  плыла  в  ледяной   воде  злой  речонки,  как  плакала,  стоя  на
четвереньках  посреди залитого дождем луга, как  садилась в грязь на обочине
таежного проселка. И во мне нет страсти. Страсть отгорела там, в затопленном
ночном лесу. Осталось только  желание.  Оно нежное, тихое, неподвижное,  как
березовая ветка в  безветренную погоду. Я не возьму Машу не потому, что  мое
чувство к  ней - это умиление взрослого  ребенком,  или  робость мужчины  с
девочкой, или  трепет  грешника  перед  ангелом. Нет. Я  не  возьму  Машу по
какой-то другой причине, которая мне и самому не понятна. Я просто знаю, что
так надо. Я хочу Машу. Но я ее не нарушу.
     - Я вас люблю... - шепчет Маша, прижимаясь ко мне.
     - Не спеши, - говорю я. -- Я все сделаю сам...
     Кончиками  пальцев я  веду по линиям ее лица --  по стрелкам бровей, по
опущенным  полумесяцам  век,  по  излучине  мягких  губ,  ни  разу  мною  не
целованных. Маша в последний раз приоткрывает глаза и, наконец, закрывает -
словно заходит солнце.
     -  Я  люблю  вас...  Я   люблю  вас...  Я   люблю   вас...  -  словно
заколдованная, сквозь сон повторяет Маша.
     - Я тоже тебя люблю... - говорю я. - Засыпай... Все хорошо.
     Какой-то  миг  -  и Маша уже  спит.  Я  держу ее голову  и долго боюсь
пошевелиться, глядя на Машино лицо - печальное, усталое, прекрасное русское
лицо. Потом я тихонько высвобождаюсь, сажусь на скамейке и сгибаюсь пополам,
как  от  удара  под дых. Дикая  душевная боль от того,  что  я  удавил  свое
желание, рвет меня на куски.
     Но после я встаю и щупаю одежду. Она почти  высохла. Я  одеваюсь. Затем
осторожно,  как куклу, одеваю  голую Машу.  Наконец, зажигаю  сигарету, беру
банку с брагой и открываю дверь.
     Дождь кончился.
     И вот я, Географ,  Виктор Сергеевич, бивень, лавина, дорогой и любимый,
сижу  на пороге пекарни и смотрю  на спящую  деревню Межень. Я курю.  Я  пью
брагу.  Дождя  нет,  луны нет,  но  темное,  густое  небо  в  зените  словно
подсвечено каким-то тусклым туманом. Я вижу  тяжелые, дымные облачные бугры.
А по горизонту, над тайгой, небо охвачено полосой угрюмой тьмы.  Расползаясь
по склону, слабо громоздится деревня Межень. Чуть светлеют покатые крыши, да
кое-где горят огоньки. В  ночи  шумит на невидимых камнях  Ледяная,  одиноко
брешет вдали собака - то ли облаивая свои собачьи кошмары, то ли откопав  в
огороде  мышь, -  и  беззвучно, просторно  гудит  тайга,  словно  жалуется,
переполнившись дождем.
     Маша  спит. Я думаю о Маше, сидя  на  пороге  пекарни. Теперь Маша  уже
никогда  не будет моею. Теперь  моя радость уж точно позади.  Но  я спокоен,
потому  что  выбора мне никто не  навязывал -- ни  люди, ни судьба,  ни сама
Маша. И  пускай скоро  Маша, ничего не  поняв, отвернется от меня и  уйдет в
свою  свежую,  дивную  и прекрасную жизнь. Что ж, у нее  -  первая  любовь,
которая никогда не бывает последней.  А  я  Машу  все равно уже не  потеряю.
Потерять можно только то, что имеешь. Что имеем - не храним... А я  Машу не
взял. И  Маша останется со мною, как свет Полярной звезды, луч которой будет
светить Земле еще долго-долго, даже если звезда погаснет.
     И  еще  я  не взял Машу  потому, что тогда все мое добро  оказалось  бы
просто свинством. А я его делаю немного и очень им дорожу. Оказалось бы, что
я  вылавливал Машу в злой речонке, утешал на лугу, тащил по проселку и даже,
хе-хе, кровь проливал  не потому,  что  боялся  за нее, как человек на земле
должен бояться за человека, не потому, что я  ее люблю, а  потому, что  меня
взвинчивала похоть. А настоящее добро  бесплатное. И теперь у меня есть этот
козырь, этот факт,  этот поступок.  Что бы  я  ни делал,  как бы мне ни было
худо,  чего бы про меня ни сказали - и  алкаш, и дурак, и неудачник, -  у
меня всегда будет возможность на этот факт опереться.  И  я не уверен, что в
нашей дурацкой жизни Маша бы послужила мне более надежной опорой,  чем  этот
факт.
     И я  вспоминаю  весь  наш  поход - от  самой Перми-второй до  деревни
Межень.  И сейчас,  здесь, глубокой ночью на  пороге пекарни, неясный  смысл
нашего похода становится мне  вроде бы ясен. Мы проплыли по этим рекам - от
Семичеловечьей до Рассохи - как  сквозь судьбу  этой земли - от древних
капищ  до концлагерей. Я  лично проплыл по этим рекам как сквозь свою любовь
- от мелкой зависти в темной палатке до  вечного покоя на пороге пекарни. И
я чувствую, что я не просто плоть от плоти этой земли. Я - малое, но точное
ее подобие. Я повторяю  ее смысл всеми извилинами своей судьбы, своей любви,
своей души.  Я  думал,  что  я устроил  этот поход из своей любви к Маше.  А
оказалось, что я  устроил его просто из  любви. И  может,  именно любви я  и
хотел научить отцов - хотя я ничему  не хотел учить. Любви к  земле, потому
что легко  любить  курорт, а дикое  половодье,  майские  снегопады и  речные
буреломы любить трудно. Любви к людям, потому что легко любить литературу, а
тех,  кого ты встречаешь на  обоих  берегах реки,  любить  трудно.  Любви  к
человеку,  потому  что  легко  любить херувима,  а Географа, бивня,  лавину,
любить трудно. Я не знаю, что у меня получилось. Во всяком случае, я как мог
старался, чтобы отцы стали сильнее и добрее не унижаясь и не унижая.
     И я все сделал неправильно. Ни как учитель, ни как руководитель похода,
ни как друг, ни как мужчина. Овечкина опрокинул, отцов бросил, Машу обманул.
Я  даже проломил  свой главный  принцип:  я  стал залогом счастья для Маши и
сделал ее залогом счастья для себя. Маша, Маша, Маша... Дома друзья-приятели
охнут:  ну  и лопух же ты, девку прошляпил!  А  подружки  сморщатся: как  не
стыдно,  пристал к девочке, малолетке, собственной ученице... Но если в душе
моей сейчас  такой  великий покой, значит, я все-таки был прав... А кто меня
поймет? Кто оценит эту правду? Никто. Разве что время... Будущее. Только вот
у него ничего не вызнаешь.

[...]

Сидя в кустах над обрывом, Служкин выкурил три сигареты и пошел  домой.
По дороге он выпросил в садике Тату. Идти им надо было опять мимо школы.
     Церемония на волейбольной площадке уже закончилась, но девятиклассники,
видимо, еще долго  оставались на школьном  дворе - смотрели  друг у  друга
свидетельства,  фотографировались классами и по  отдельности, с учителями и
без. Когда Служкин  проходил мимо теплицы, из школьной калитки ему навстречу
вырулил веселый Старков. Под руку его держала Маша.
     - Здрасте, Виктор Сергеевич! - закричал Старков.
     - Привет, - окаменев лицом, ответил Служкин.
     Маша молча рассматривала Тату.
     -  А чего вас сегодня на линейке не было? - жизнерадостно осведомился
Старков. - Мы бы с вами сфотографировались на память!
     - Болел, - кратко пояснил Служкин.
     - Чем? - тут же спросил Старков.
     - Проказой.
     Служкин и Тата прошли мимо. Маша так и не подняла глаз.
     - Опохмелиться денег нет, вот  и болел, - за спиной Служкина сказал
Старков Маше.
     Служкин привел Тату  домой. Когда они подходили к  подъезду, из подвала
вылез Пуджик  и увязался следом. Дома Служкин  накормил Тату, накормил кота,
взял сигарету, вытащил из-под  дивана подаренную  двоечниками бутылку вина и
пошел на балкон.
     Зубами он  вытащил пробку и сделал несколько глотков из горлышка. Рядом
на перила мягко запрыгнул Пуджик, и Служкин погладил его по  спине.  Потом с
банкеткой в руках  пришла Тата,  приставила банкетку к ограждению, влезла на
нее и стала смотреть на улицу.
     - Папа, а ты вино пьешь? Ты пьяным будешь? - наконец спросила она.
     - Это не вино, -  сказал Служкин. - Это  я воду принес  в бутылке -
цветочки полить.
     И он вылил вино в ящик с землей, который висел на перилах. Цветы в этом
ящике не росли уже тысячу лет.
     - Папа, - снизу вверх глядя на Служкина, спросила Тата. - А почему у
тебя борода есть?
     - Потому что я старый, - печально произнес Служкин.
     - Давай  играть,  -  предложила Тата. - Угадай, какая сейчас  машина
проедет?
     - Синяя, - сказал Служкин.
     - А я говорю - красная.
     Под балконом медленно  прокатила черно-серебряно-радужная, как навозный
жук, иномарка.
     -  Никто не угадал, - с сожалением признала Тата. - А сейчас  какая
проедет?
     - Золотая, - сказал Служкин.
     Яркий  солнечный полдень рассыпался по  Речникам. Мелкая молодая листва
на деревьях просвечивала,  пенилась  на  ветру и  плескалась  под  балконом.
Служкин на балконе  курил. Справа от  него на  банкетке стояла дочка и ждала
золотую машину.  Слева от него на перилах сидел кот. Прямо перед ним уходила
вдаль светлая и лучезарная пустыня одиночества.

эмблемата

Ксавье Аккар

Ксавье Аккар

ИДЕНТИЧНОСТЬ И ТЕОФАНИЯ: Рене Генон (1886-1951) и Анри Корбен (1903-1978)*

* POLITICA HERMETICA № 16, 2002.

…Корбен для меня человек оазиса, Генон – человек пустыни. Один слушает песни, легенды, всю музыку души, восходящей к ангельским иерархиям. Другой, вслушивается в молчание, приближается к Духу неспешным шагом, идя путем, на котором человек, преодолев всякий антропоморфизм, достигает тожества со своим высочайшим образом.
Фредерик Тристан

В последние годы возросло число исследований, посвящённых крупным фигурам в области религиозных учений, широкий кругозор и непредвзятость которых позволили по-новому взглянуть на этот предмет. Тем не менее, вероятно вследствие ненаучного подхода Генона и скрытого конфликта с отдельными востоковедами, который длился на протяжении всей его жизни, большинство исследователей продолжают хранить молчание по поводу его творчества, относящегося к столь одновременно спорной и притягательной области как «эзотеризм». Поэтому ещё только предстоит написать «историю истории религий», затрагивающую тему восприятия творчества Генона в академических кругах. И хотя такой книги пока нет, уже появились первые статьи, положившие начало разработкам в этой области. Прежде всего, здесь стоит упомянуть резкий рост исследований, посвящённых отношению М. Элиаде к трудам Генона и тому влиянию, которое они могли оказать на его творчество. Со своей стороны, мы посвятили одну из глав «Отшельника из Докки» отношениям Рене Генона и Луи Масиньона. Что касается Анри Корбена, то он был, с одной стороны, учеником и последователем «удивительного шейха» в École Pratique des Hautes Études, а, с другой, другом Элиаде. Все трое выступали с лекциями в секции религиоведения и принимали активное участие в кружке Эранос. Поэтому, нам представляется полезным, в качестве вклада в общее дело, сопоставить работы Рене Генона и Анри Корбена.

Насколько нам известно, на данный момент существует два исследования, посвящённых этому вопросу. В первом, опубликованном в одном испанском востоковедческом журнале, предпринимается попытка сопоставить свойственный им подход к «восточной мысли». Дабы облегчить работу читателю, обрисуем вкратце эти работы. По мнению Хосе Пачеко, творчеству обоих этих авторов присущ «гностицизм», который он определяет как философскую позицию, независимо от места и времени ориентированную на познание божественной сущности, каковая «сущностно» преобразует субъекта. Далее он выделяет четыре пункта, характерных для «гностицизма» – который он отождествляет с «гнозисом» – где, по его мнению, сходятся рассматриваемые авторы. Первым является обесценивание истории как средства познания. История обладает ценностью и реальностью только в той мере, насколько в ней отражается священная история. Во-вторых, это докетизм, определяемый как доктрина, рассматривающая формы «проявления», которые не сводимы к чувственной материи. Этот пункт является центральным для обоих авторов – они сходятся на том, что для «восточной философии» характерна недвойственность или отсутствие абсолютного разрыва между материальным и духовным. Третьим пунктом является теория множественных состояний бытия, как назвал её Генон, которая также находит свой отклик в корбеновской ангелологии. Универсальная иерархия бытия развертывается на множественных уровнях, которые открывают всем сферам реальности доступ к интеллигибельному и одновременно устанавливают связь между этими сферами и высочайшими иерархиями Бытия. Именно поэтому, как считает Пачеко, авторы останавливаются на символах ангелов, древа, птиц. В-четвертых, их объединяет понимание «Востока» не столько как географической точки, сколько как духовной реальности. По мнению испанского автора, этих четырех пунктов вполне достаточно, чтобы сделать вывод о сущностном сходстве этих двух подходов к «восточной мысли». Это исследование оставляет чувство неудовлетворенности и бездоказательности, поскольку автор впадает в тавтологию (т.е. под гностицизмом, который он постулирует источником работ Генона и Корбена и который отождествляется им с гнозисом, в конечном счёте, автор подразумевает присущий обоим авторам подход к восточной мысли) и не приводит практически ни одной ссылки, подтверждающей его мнение. Безусловно, можно вменить ему в заслугу обнаружение этих четырех совпадающих пунктов, но при этом его работа страдает чрезмерной обобщенностью, что заставляет его обойти стороной расхождения, существующие между этими авторами, которые как раз и раскрывают динамизм и окраску, присущие их творчеству. Однако понятие Востока позволило бы провести такое исследование. Во втором из упомянутых исследований рассматривается сходство и различия в подходе этих авторов к понятию пространства. Дени Гриль более точен в своей оценке той дистанции, которая разделяет работы этих авторов, к которым он добавляет также Луи Масиньона.

Со своей стороны, мы также решили внести вклад в развитие этой темы. Нашей задачей является выявить те расхождения, которые открыто подчеркивались самими авторами. В этом нам помогут три текста Корбена, которые, несмотря на всю значимость, никогда не использовались в этих целях. Они знаменуют собой три вехи его интеллектуального пути. Если в период между двумя войнами сочинения Генона, похоже, оказали значительное влияние на Корбена, то позднее он предпочел иной интеллектуальный путь, отдаливший его от прежнего учителя. Это расхождение в ориентации проявилось после войны в их интерпретации исламской доктрины. Углубление в неё, исходя из оптики, присущей Корбену, неизбежно должно была привести его к точке зрения явно отличной от «азиатской недвойственности».

[…]

Перевод с французского Виктории Ванюшкиной